Скотт Вестерфельд 
Городской охотник

Скотт Вестерфельд
«Городской охотник»

Вступительная глава

Мы вокруг вас, повсюду.
Вы не замечаете нас, потому что мы невидимы. Хотя это не совсем так. Многие из нас красят волосы в четыре цвета, носят кроссовки на пятидюймовой платформе, делают такой густой пирсинг, что в аэропорту при проходе на посадку металлодетекторы сходят с ума. Так что, если подумать, мы вполне видимы, иногда даже слишком.
Невидимы мы в том смысле, что по нам не скажешь, кто мы такие и зачем существуем. Если бы вы умели распознавать нас, мы не могли бы пользоваться магией, с помощью которой наблюдаем за вами и незаметно подталкиваем в нужном направлении. Как заботливые учителя, мы позволяем вам думать, что вы постигаете истину самостоятельно, без посторонней помощи.
На самом деле вы остро нуждаетесь в нас. В том, чтобы кто‑то вас направлял, формировал, следил за переходом в сегодня из вчера по расписанию, как положено. Кто знает, что могло бы произойти с вами без этого присмотра?
Да и вообще, немыслимо, чтобы вы вдруг начали принимать самостоятельные решения.
Однако, если все наше существование – тайна, почему же я пишу это?
Это длинная история. Я имею в виду именно эту книгу, которую ты держишь в руках.
Рассказ о том, как я повстречал Джен. Сразу скажу: она не относится ни к нашим, ни к вашим. Она – на вершине всей пирамиды и тихо, без помпы, вносит свою лепту. Поверь, она нужна тебе, нужна мне, всем вам. И нам тоже.
Еще расскажу о джаммерах, которые, по всей видимости, действительно существуют, я в этом уверен. А если существуют, то они чертовски умны и строят грандиозные планы – только вот, будучи плохими парнями, норовят опрокинуть всю систему. Их цель – сделать людей вроде меня лишними, ненужными, нелепыми.
Они хотят освободить вас.
Самое смешное в том, что я на их стороне.
Ну что, может хватит предисловий? Ты как, способен собраться и уделить мне достаточно внимания? Может быть, пришло время узнать подробности?
Если готов – начнем.

Глава первая

– Можно я сфоткаю твою обувку?
– Чего?
– Вообще‑то, меня интересует способ, которым ты завязываешь шнурки. Можно?
– А, ну конечно, валяй. Клево, да?
Я кивнул. На той неделе «клево» означало «здорово», так же как в свое время «кайфово» или «отпадно». А шнурки у этой девчонки были и вправду что надо! Красные, ворсистые, с одной стороны пропущены двойной петлей сквозь ушко и веером расходились к другой. Похоже на старинный японский флаг с изображением восходящего солнца, только вкось.
Ей было лет семнадцать, мне тоже. Серая толстовка, камуфляжные штаны, волосы покрашены в черный цвет, такой, что в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь древесные кроны, они отливали синевой, на ногах черные кроссовки неизвестной фирмы: марка производителя затерта черным маркером.
«Определенно из инноваторов», – подумал я.
Они имеют обыкновение приспосабливаться, выглядят, пока не присмотришься, как фирмоненавистники, удаляющие все логотипы. Вся их энергия фокусируется на чем‑нибудь одном.
Например, на шнурках, как в данном случае.
Я достал трубку с камерой и направил ей на ногу. Ее глаза расширились, и я получил кивок.
Мой телефон, мобильник этого месяца, сделанный в Финляндии, удостаивался множества кивков – легких наклонов головы, означавших: я видел такой в журнале и тоже хочу. Разумеется, на другом уровне кивок имеет дополнительное значение: сейчас, когда я реально увидел человека с этим телефоном, я тем более его хочу.
По крайней мере, именно на это рассчитывала компания из Финляндии, когда они мне писали. Таким образом, в настоящий момент я выполняю две работы одновременно.
Телефон сделал снимок, о чем и просигналил, исполнив совершенно не функциональный, установленный производителем по умолчанию напев: «Сладко, сладко – шоколадка». Однако эта тема кивка не удостоилась, и я мысленно взял себе на заметку: сигнал нужно сменить. Свято место пусто не бывает.
Я проверил изображение на маленьком телефонном экране и нашел его достаточно четким, чтобы иметь возможность дома завязать шнурки по этому образцу.
– Спасибо.
– Нет проблем.
Но в ее голосе прозвучал намек на подозрение. И точно, с чего это вдруг мне приспичило фотографировать ее шнурки?
Возникла неловкая пауза, как раз того рода, какая иногда возникает, когда фотографируешь чужой башмак. Ну и что дальше?
Я отвернулся и взглянул в сторону реки. Моя встреча со шнурочным инноватором произошла в Ист‑Ривер‑парк, там, между шоссе Рузвельта и водой, пролегла зеленая прогулочная аллея. Одно из немногих мест, где можно воочию убедиться, что Манхэттен – это остров.
С ней был баскетбольный мяч – тренировалась в бросках по кольцам на поросшей травой площадке под Манхэттенским мостом, не иначе.
Я, как уже говорилось, здесь работал.
По воде медленно, как минутная стрелка, проползал большой контейнеровоз. За рекой лежал Бруклин, пока еще выглядевший индустриальным районом. Сахарный завод «Домино» терпеливо дожидался превращения в художественную галерею или жилой комплекс для миллионеров.
Я уже совсем было собрался улыбнуться и двинуть дальше, но тут она заговорила:
– А что он еще может?
– Телефон?
Разумеется, я готов был отбарабанить перечень опций по памяти, но как раз эта часть работенки всегда была мне в тягость (поэтому тебе не придется читать описание какой‑либо продукции, во всяком случае, на этих страницах). Я пожал плечами и, стараясь не трындеть как менеджер по продажам, ответил:
– МР3‑плеер, СМС, ММС, диктофон, записная книжка. Камера снимает в режиме видео десять секунд.
Она прикусила губу и опять кивнула.
– Видео, правда, дерьмовое, – честно признался я. Вранье в мои обязанности не входит.
– А звонить людям с него можно? – спросила она.
– Конечно, он… – Тут до меня дошло, что она прикалывается. – Запросто. Нажимаешь на кнопочки и звонишь.
Ее улыбка была красивее даже шнурков.

* * *

Когда Александр Грехэм Белл изобрел телефон, он воображал, что его детище будет служить для коллективной аудитории, типа для совместного прослушивания концертов или там хорового исполнения государственного гимна. Однако вышло так, что куда более популярным способом использования его изобретения стали разговоры людей друг с другом.
Первые компьютеры разрабатывались для управления артиллерийским огнем на море и для расшифровки кодов. Интернет же создавали для управления странами после ядерной войны. Ну и что с того? Большинство пользуется им, чтобы пересылать «мыло» и лазить по чатам. Одна личность контачит с другой.
Сечешь, на что я намекаю?
– Меня Хантером звать, – сказал я, улыбнувшись ей в ответ.
– Джен.
Я кивнул и выдал:
– Дженнифер было самым популярным именем для девочек в тысяча девятьсот семидесятых годах и вторым по популярности в тысяча девятьсот восьмидесятых.
– Правда?
– О, прости.
Порой факты, скопившиеся в моей башке, ошалев от тесноты, ищут выход наружу и находят – главным образом через рот. Зачастую это не есть хорошо.
Она покачала головой.
– Ничего. Я понимаю, что ты имел в виду. Кругом одни Джен. Я даже подумывала сменить имя.
– К девяностым это имя скатилось на четырнадцатое место, возможно, как раз из‑за того, что набило оскомину, – подумал я и заморгал, вдруг осознав, что сказал это вслух. – Но имя красивое, мне нравится.
Классно выкрутился, да?
– Мне тоже, но, знаешь, малость поднадоело. Все время одно и то же.
– Ребрендинг, – отозвался я, понимающе кивая. – Все так сейчас делают.
Она рассмеялась, и я обнаружил, что мы уже не стоим, а идем вместе. В рабочий день, четверг, парк был почти пустым – несколько любителей бега трусцой, собачники, выгуливающие своих любимцев, да пара пенсионеров с удочками, пытающихся что‑то выловить из реки. Мы поднырнули под их лесками, которые в лучах летнего солнца превратились в сверкающие нити. За металлическим ограждением о бетонные берега сердито плескалась растревоженная маленькой моторной лодкой река.
– А как обстоят дела с Хантером? – спросила она. – Я имею в виду имя?
Я проверил ее улыбку на тему прикола – далеко не каждый проявляет интерес к содержимому именной базы данных системы социального обеспечения.
– Тебе правда интересно?
– А то!
– Ну, это, конечно, не Дженнифер, куда там, но налицо существенный прогресс. Когда я родился, это имечко вообще находилось в четвертой сотне, а сейчас стоит на вполне приличном тридцать втором месте.
– Лихо! Стало быть, ты идешь впереди толпы.
– Похоже на то.
Я покосился на нее, пытаясь сообразить, раскусила она меня или еще нет.
Джен подбросила мяч и со звонким хлопком, будто в колокол ударила, поймала его длинными пальцами и повертела перед собой, как глобус, всматриваясь большими зелеными глазами в линии меридианов.
– Но ты, конечно, не хочешь, чтобы оно вышло на первое место, так ведь?
– Да, это было бы не в кайф, – согласился я. – Как эпидемия с именем Бритни в середине девяностых.
Она пожала плечами, и тут мой телефон сыграл мелодию из «Зоны сумерек», ну прямо в тему.
– Видишь? – Я показал трубу Джен. – В натуре, работает как телефон.
– Впечатляет.
На дисплее высветилось «обув‑ка», что значило – работа.
– Хай, Мэнди?
– Хантер? Что делаешь?
– Да, в принципе, ничего.
– Можешь провести тестирование? Нужно срочно.
– Что, прямо сейчас?
– Да. Клиент хочет выдать рекламу в эфир уже к выходным, но не уверен, все ли там как надо.
Мэнди Уилкинс всегда называла своих нанимателей «клиентами», даже тех, на кого работала пару лет подряд. В данном случае это была компания по производству спортивной обуви, носившая имя одного греческого бога. Которое она предпочитала не использовать, возможно, потому, что не любила слова из четырех букв.
– Сколько платят?
– Я стараюсь собрать вместе всех, кого могу, – продолжила Мэнди. – Клиент примет решение в течение двух часов.
– А сколько платят?
– Как обычно – пару.
– У меня этих пар уже больше чем завались. Полный сундук обуви, не считая того, что я выбросил.
– Ладно, как насчет полусотни баксов? Плачу из своего кармана. Ты мне нужен, Хантер.
– Ладно, Мэнди, чего уж там.
Я взглянул на Джен, которая с отсутствующим видом нажимала кнопки собственной трубки, вежливо показывая, что не прислушивается к моему разговору и, может быть, чуточку переживая по поводу того, какой старый (месяцев шесть, не меньше) телефон у нее самой. Я принял решение.
– Можно мне привести с собой кое‑кого?
– Само собой. Нам нужны тела. Но они это… ты понимаешь?
Джен воззрилась на меня, ее глаза сузились: похоже она сообразила, что разговор ведется о ней. Прямые солнечные лучи добавили синевы в ее волосы, и я приметил, что некоторые их тонкие пряди окрашены в яркий пурпурный цвет. Скрытые под основной иссиня‑черной массой, они вспыхивали то здесь, то там, когда прическу взъерошивал ветерок.
– Да. Разумеется.
– Что за тестирование?
– Да нормальное тестирование, – ответил я. – Просто мы с Мэнди так говорим. Официально это «фокусированная группа».
– На чем «фокусированная»?
Я сообщил ей название фирмы‑клиента, кивка оно не удостоилось.
– Понимаю, – сказал я. – Но ты получишь новую пару и полста баксов.
Эти слова сорвались у меня с языка прежде, чем мне пришло в голову, что Мэнди может и не дать зелени для Джен. Впрочем, если не даст, она может рассчитывать на мои полсотни. Бабки‑то, один черт, шальные.
Правда, я сам удивился тому, с чего это ее пригласил, ведь люди моей профессии не очень‑то жалуют соперничество. В ней, как и в политике, слишком много народу, причем каждый считает себя спецом и, даже не попробовав, уверен, что справится с этим делом лучше любого профессионала.
– Звучит типа круто, – заметила Джен.
Я пожал плечами.
– Это просто работа. Тебе платят за твое мнение.
– Мы что, будем смотреть на обувь?
– Мы смотрим рекламу. Ролик на ТВ. Тридцать секунд – пятьдесят баксов.
Она отвела глаза и бросила взгляд на текущую воду: пару секунд в ее голове велся мысленный спор. Я знал, о чем она думает.
«Не позволяю ли я себя использовать? Не продаюсь ли я? Не ввязываюсь ли в аферу? Кого он думает одурачить? А с другой стороны, кому какое дело, что я думаю?»
Она пожала плечами.
– Ладно, полсотни баксов.
Я выпустил воздух и только тут сообразил, что ждал ответа, затаив дыхание.
– Соображаешь, прям как я.

Глава вторая

Половину рож из группы тестирования я знал. Энтони и Трез, которые работали на доктора Джей из Бронкса. Хайро Ваката – доска под мышкой и наушники с яркими оранжевыми вспышками на шее, такие здоровенные, что в них и посадки самолета не услышишь. Команда из «Силиконовой аллеи» (не путать с Силиконовой долиной) во главе с Лексой Леголт, спрятанной за черными очками в толстой оправе, и с МР3‑плеером (производства компьютерной компании, носящей название фрукта, частенько употребляемого в начинку для пирогов). Хиллари Уинстон‑Смит (Дефис), притащившаяся аж с Пятой авеню, и Тина Каталина, на ее розовой футболке красуется слоган, написанный вроде бы по‑английски, но с японским уклоном.
Короче говоря, та еще компания.
Признаться, на этих мероприятиях я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Обычно мои ровесники свободно высказывают свое мнение, возбуждаясь уже от одной мысли, что оно может быть кому‑то интересно, но никогда не делают это в составе оплачиваемых «фокусируемых» или тестируемых групп. Вот и сейчас мы с Джен были самыми молодыми из собравшихся в комнате да еще притащились без соответствующего прикида. Она в униформе фирмоненавистников, со срезанными или закрашенными брендами; я в своем обезличенном камуфляже – футболке цвета высохшей жевательной резинки без надписи, серых, как дождевая туча, вельветовых штанах и бейсболке с эмблемой команды «Метс», надетой, страшно сказать, козырьком вперед. Подобно шпиону, норовящему затеряться в толпе, или малому, затеявшему покраску квартиры в день стирки, я старался не выпендриваться в одежде, потому как полагал, что делать это, участвуя в работе группы, так же неуместно, как явиться на дегустацию вина вдребезги пьяным.
Энтони стукнул мне кулаком по кулаку с обычным приветствием: «Хантер, старина!» – и, прищурившись, уставился на Джен, на баскетбольный мяч у нее под мышкой, явно полагая, что она переборщила с приколом. Но тут его глаза упали на кроссовки, и физиономия расплылась от удовольствия.
– Классные шнурки.
– Я их первый приметил, – строго заявил я.
Я уже перебросил фотку по ММС Мэнди, но если Энтони как следует пригляделся к ним, этот метод завязывания шнурков распространится по Бронксу со скоростью эпидемии гриппа. Правда, может быть и облом, тут заранее не скажешь.
Он поднял руки в знак капитуляции и перевел взгляд выше ее лодыжек. Благородный вор.
Я снова спросил себя, на кой ляд мне приспичило тащить сюда Джен. Произвести на нее впечатление? Оно скорее будет отрицательным. Или произвести впечатление на них?
Хотя кому какое дело, что они там думают. Не считая, конечно, горстки корпораций с многомиллиардными оборотами и пяти или шести сверхмодных журналов.
– Новая подружка, Хантер?
Хиллари Дефис тоже разглядывала Джен, но не так, как Энтони, ее голубые глаза сосредоточились на «фирмоненавистническом» прикиде Джен. У самой Хиллари на черном платье, черной сумке и черных туфлях красовались имя и фамилия производителя, выбитые на маленьких золотых пряжках. Все эти шмотки, как и она сама, происходили с Пятой авеню. Своим вопросом она избавила меня от необходимости подыскивать остроумный ответ.
– Ну да. Если не считать, что старой не было.
– Уж точно не такая старая, как ты, – поддала жару и Джен.
Энтони присвистнул и резко, со скрипом, развернулся на каблуках, очистив палубу. Я потащил свою протеже по направлению к стульям в дальней части конференц‑зала в бесспорные владения Мэнди, куда уже не дотянутся стодолларовые клешни (каждая) Хиллари.
– Привет, Хантер. Спасибо, что пришел.
Мэнди была в солидном «клиентском» прикиде – красном и белом сверху донизу.
Она со страхом смотрела на панель управления конференц‑зала, по сложности напоминавшую пульт управления космического корабля. Нажала кнопку, и черные занавески задвинулись, перекрыв вид с шестнадцатого этажа на Центральный парк. Еще пробный нажим, и деревянная настенная панель скользнула в сторону, отрыв огромный телевизионный экран, наверняка стоивший больше, чем картина Ван Гога. И более плоский.
– Это Джен.
– Чудные шнурки, – откликнулась босс и, не отрывая глаз от панели, удостоила меня кивка. Значит, видела распечатку посланной мной фотографии шнурков Джен, пришпиленную к ее клипборду с образцами, предназначенными для массового производства.
– Она тебя одобряет, – шепнул я, усаживая Джен.
– Чудненько, – шепнула она в ответ.
– Тсс.
Свет начал гаснуть, и даже неугомонная Хиллари Дефис закрыла рот.
Рекламный клип был снят в стандартной манере, для среднестатистического клиента. Ночь, дождь, все вокруг мокро, скользко и прекрасно, от всех металлических поверхностей отражаются голубые огни ночных фонарей. Появляются три актера – рекламные модели в клиентском прикиде, оторвавшиеся на время от своей гламурной работы. Звучит мелодия, обработанная на прошлой неделе одним диджеем из Германии, – песня, которая будет постарше Хиллари, пожалуй. Один персонаж едет на крутом мотоцикле, другой – на классном велике с полусотней передач, ну а третий – женщина (это важно, отметил я) – идет на своих двоих. Ее кроссовки разбрызгивают воду из лужи, в которой отражается надпись:

ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН

– О, я врубилась, – говорит Джен, – а пробег разрешен.
Я хихикнул. В языке клиента всего‑то около дюжины слов и наберется, зато до каждого доходит. Догадываешься, что там дальше? Все трое встречаются у стойки бара, выглядящего чем‑то средним между салоном мягкой мебели и операционной, и заказывают по сверкающей кружке безымянного пива. Они взволнованы тем, что видят друг друга, заряженные энергией своего гламурного путешествия по фантастическому миру.
– Двигаться весело, – шепнул я.
– Весело – значит классно, – согласилась Джен.
Рекламный ролик подошел к концу, вышибающему слезу: наши модели решили продолжить движение, так и не глотнув пива. Я задумался: они что, собрались ехать‑бежать вместе? Это довольно затруднительно, сдается мне.
– Итак, – Мэнди раскинула руки, привлекая внимание, – что вы думаете о «Проход запрещен»?
Забавно, но рекламные клипы имеют свои названия, как маленькие фильмы. Но знают их только те, кто снимает, и еще мы.
– Мне понравился мотоцикл, – заявила Тина Каталина. – Японские уличные скутеры – отстой.
Взгляд Мэнди переместился к Хайро Ваката, «главному по колесам» (то есть по всему, что может ездить, – скейты, велики, машины и т. д.). С его стороны последовал кивок, и она сделала пометку в клипборде. На пункте «Американский», подумал я, хотя мотоциклетные гуру наверняка считали иначе.
– Классный звук, – высказалась Лекса Леголт, и остальные киберфокусники согласно кивнули. Диджей из Германии получил их голоса.
– Толковая обувка, – высказался Трез, только чтобы не затянулась пауза.
Они с Энтони одобрили эти модели еще месяц назад. Туфли, не получившие одобрения в Бронксе, отфутболивали в Сибирь, Нью‑Джерси или еще куда. И вообще, это тестирование относилось не к обуви. А к тому, складываются или не складываются все, даже самые мелкие, составные элементы фантастического мира.
– А что это за заведение, где они заводятся? – подала голос Хиллари Дефис. – Что‑то похожее было в прошлом апреле.
– Нет, это где‑то в Лондоне, – ответила Мэнди, сверившись со своим клипбордом.
Хиллари заткнулась.
Клиент был очень умен – уличные сцены снимали в Нью‑Йорке, а интерьеры на другом континенте. Никому не интересно, когда реальность проступает в фантастическом рекламном мире. Реальность слишком быстро устаревает.
– Итак, вы одобряете увиденное? – спросила Мэнди, обращаясь к группе. – Никому не кажется, что где‑то что‑то не так?
Она обвела присутствующих выжидающим взглядом. Отмечать, что в материале удалось, – было только половиной нашей работы. Другая, причем более важная, половина заключалась в выявлении недостатков. Как пилот гоночной машины, клиент больше беспокоился о возможных аварии и пожаре, чем о победе в каждом круге.
И тут заговорила Джен.
– Меня там, можно сказать, достает формат отсутствия чернокожей женщины.
Мэнди моргнула.
– Чего?
Джен пожала плечами, почувствовав неловкость оттого, что все взоры обратились к ней.
– Ага! Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, – заявил я, хотя на самом деле ничего не понимал.
Джен медленно вздохнула, собираясь с мыслями.
На какое‑то время воцарилось молчание, но шестеренки в головах уже закрутились, и скоро Тина Каталина сделала долгий вздох одобрения.
– Это как «Взвод мод», – сказала она.
– Точно, – подхватил Хайро, – или как три главных героя в…
Он привел в пример известную кинотрилогию о киберреальности и кун‑фу, название которой (оканчивающееся на «ца») стало брендом и потому не приводится на этих страницах.
И тут шлюзы прорвало. Из уст присутствующих потоком полились названия комиксов, фильмов и телевизионных шоу. Примеров «формата отсутствующей чернокожей (ФОЧ)» из области поп‑культуры изверглось столько, что Мэнди, едва не погребенная под этой лавиной, кажется, готова была закричать.
Она хлопнула по столу клипбордом.
– Это что, то самое, о чем мне следует знать? – резко произнесла она, обводя всех суровым взглядом.
В конференц‑зале воцарилось удрученное молчание. Я чувствовал себя в шкуре приспешника злого гения, когда что‑то оборачивается не так в некоторых сериях фильмов о секретных агентах, – так, словно Мэнди могла нажать еще одну кнопку на панели управления и мы все, как сидели на своих стульях, так и полетели бы вверх тормашками в один из водоемов Центрального парка.
Однако Энтони прокашлялся и спас всех нас:
– А я вот никогда не слышал ни о каких там, типа «отсутствующих».
– И я тоже, – подхватил Трез.
Лекса Леголт, не отрываясь от клавиатуры ноутбука, обронила:
– Я ничего не получила. Результат поиска – ноль, даже в…
Она назвала сетевую поисковую систему, наименование которой означает очень большое число. (Впрочем, забудьте об этом. Как ни крути, а я далеко не продвинусь в повествовании, если не буду иметь возможности сказать «Гугл».)
– Ничего удивительного, – отреагировала Джен. – Все это только что выскочило у меня в голове. Догоняете?
– Ну‑ну, как у тех, кто до сих нор смотрит «Взвод мод»? – спросила Хиллари Дефис.
Она, округлив глаза, свысока смотрела на Джен и выглядела счастливой – в кои‑то веки ей довелось увидеть в нас малышей, которым указали их место.
Покрасневшие щеки Мэнди приобретали нормальный цвет. В конце концов, она не подвела клиента, не дала ему упустить новую тенденцию, жизненно важную молодежную концепцию. Это была некая спонтанная идея, до нынешней встречи просто не существовавшая.
Но когда все сворачивалось и Мэнди рассчитывалась со мной (то есть, получается, с нами обоими), мне достался холодный взгляд, и я понял, что у меня неприятности. Здесь состоялось открытие или изобретение, имеющее перспективу широкого распространения. Но в силу самой природы нашей встречи это распространение обещало стать стремительным. А значит, реклама, разработанная клиентом до того, как Джен обронила свою фразу, скоро станет такой же устаревшей, как полицейские шоу семидесятых годов.
Взгляд Мэнди сказал мне, что я совершил нечто непростительное.
Я привел инноватора на тестирование, куда допускались только законодатели моды – трендсеттеры.

Глава третья

На вершине пирамиды находятся инноваторы.
Первый парнишка, который стал носить кошелек на толстенной цепочке. Первая девчонка, специально натянувшая штаны на пару размеров больше. Ребята, которым первым пришло в голову стирать джинсы в кислоте, втыкать в одежду безопасные булавки, носить поло с капюшоном под кожаной курткой, выпустив капюшон поверх воротника. К их числу относится и мифологический первый паренек, нахлобучивший бейсболку задом наперед.
Когда вы встречаетесь с инноваторами, оказывается, что мало кто из них одет по последнему слову моды и уж тем более гламурно. Вроде бы прикид клевый, но что‑нибудь всегда выпадает. Многие из них вообще тянут на фирмоненавистников: не гоняются за брендами и не стараются выдерживать единый стиль. Впрочем, не выдерживать тоже не стараются. Главное, что каждого инноватора выделяет своя особенность, например как Джен выделяет ее способ завязывать шнурки. Что‑то принципиально новое.
Ступенью ниже инноваторов находятся трендсеттеры, так сказать, законодатели мод. Цель каждого трендсеттера – стать вторым человеком в мире, подхватить у инноватора новейшую идею и начать ее распространять. Эти ребята внимательно следят за инновациями и всегда готовы перенять что‑то многообещающее. Но важно другое – то, что люди в массе своей следят за трендсеттерами и склонны подражать им. В отличие от инноваторов эти ребята всегда в струе, и когда они подхватывают инновацию, она тоже попадает в струю.
Одна из важнейших функций трендсеттера – это функция привратника, своего рода фильтра, отсеивающего настоящих инноваторов от всякого рода чокнутых, ну, скажем, ребят, которые напяливают мусорные пакеты на башку. Правда, я слышал, будто в восьмидесятые в таком виде щеголяли и некоторые трендсеттеры. Без комментариев.
Ступенью ниже располагаются первопринявшие. Эти всегда в струе, у каждого из них новейшая груба, каждый оттягивается под новейший плеер с мини‑наушниками, у каждого кайфовый прикид, а дома все нашпиговано последними образцами музыкальной, видео‑ и прочей техники. Собственно говоря, первопринявшие испытывают на себе распространяемые через трендсеттеров инновации, поэтому их можно назвать еще и испытателями. Однако в отличие от трендсеттеров они испытывают то, что уже считают попавшим в струю, то есть подхватывают новинки не на улице, непосредственно от инноваторов, а из журналов.
Еще ниже у нас располагаются потребители. Это обычные люди, которым требуется увидеть продукт по телевизору, в двух‑трех кинофильмах, пятнадцати рекламных объявлениях в журналах и на гигантской полке в торговом центре, прежде чем кто‑то из них скажет:
– Слушай, это то, что мне надо.
(Хотя на данном этапе это уже совсем не так.)
Последними являются увальни. Мне они, в общем‑то, нравятся. Они гордятся своим допотопным прикидом и прическами до такой степени, что зачастую отказываются от всяких перемен, остановившись на том, что было модным, когда они закончили школу, и с тех пор раз в десять лет огорчаются, когда их старые коричневые кожаные куртки с большими лацканами вдруг опять стали последним писком.
Но даже тогда они отважно натягивают древние футболки с группой «Кисс» или камуфляжную форму.

* * *

Неписаное правило гласит: встречи у Мэнди предназначены только для трендсеттеров. Или по крайней мере для людей, которые были трендсеттерами, пока не стали работать на Мэнди. Тут надо понимать: одно дело – подхватывать новинки по внутренней потребности и совсем другое – когда тебе платят за то, чтобы ты был модным. Кто ты после этого? Ловец струи? Исследователь рынка? Поденщик или художник? Классная шутка, да?
Однако насчет Джен это вовсе не шутка. Пусть ей и досталось полета баксов за озвученное мнение, она не перестала от этого быть инноватором и, о чем мне следовало подумать заранее, совершила первородный грех, высказав на этой встрече новую оригинальную идею.
– Ты влип из‑за меня в неприятности? – спросила она на улице.
– Да нет, – буркнул я, хотя честнее было бы обойтись одним «да».
– Заливай! Эта Мэнди чуть соску не выплюнула.
– Ну, типа да. Влип из‑за тебя в неприятности, – ответил я, представляя Мэнди с соской во рту и невольно улыбаясь.
Джен вздохнула, опустив глаза на заплеванную жвачками улицу.
– Ну вот, всегда так.
– Что всегда?
– Вечно я ляпну не то, что надо.
В голосе Джен слышалась печаль, чего я допустить не мог. А потому набрал воздуху и выдал следующее:
– То есть каждый раз, когда ты тусуешься в толпе, где все соглашаются друг с другом – насчет нового фильма, не важно о чем, от которого они дружно торчат, или группы, от которой балдеют, главное, что все это недавно попало в струю, – ты сразу же заявляешь, что на самом деле это фигня? (Просто потому, что ты так думаешь.) И тут все они начинают пялиться на тебя? Ты это хочешь сказать?
Джен с разинутым ртом остановилась перед магазином «НБА» и на фоне витрины оказалась в обрамлении логотипов команд. Я украдкой посмотрел на ее хмурое лицо.
– Наверное, да, – согласилась она. – В смысле, так оно и есть.
Я улыбнулся. В свое время мне довелось водиться с несколькими инноваторами, и я знал, что быть таковым далеко не сахар.
– Ага, а твои друзья просто не знают, что тогда с тобой делать. И ты сама просекаешь, что сейчас лучше заткнуться и не вякать, так?
– Так оно и есть. Только насчет заткнуться – это глухо, не для меня.
Она двинулась дальше, я – за ней. Народ уже валил с работы, и основной поток прохожих тек нам навстречу.
– Ну и правильно делаешь.
– Как же, правильно. Вечно из‑за меня неприятности! Теперь и у тебя.
– Ну и что? Пойми, ролик переснимать все равно уже поздно, да и высказалась ты не по конкретному поводу. Вот скажи ты, к примеру, что у того белого слишком широкий галстук, им, наверное, и вправду пришлось бы что‑нибудь менять.
– Ладно, если так. Можно сказать, утешил.
– Джен, тебе правда не стоит расстраиваться. В конце концов, ты единственная из всей тусовки, кто сказал что‑то интересное. У нас‑то у всех за плечами сотня таких тестирований. Наверное, глаз замылился. Размякли, чутье утратили.
– Ага, а может быть, в том конференц‑зале как раз и осуществлялся ФОЧ, а?
– Неужели?
Я поднял глаза на небоскреб, по‑прежнему нависавший над нами, и в моей памяти всплыли все лица группы и клиентов, представленные на тестировании. Я мысленно поместил каждое в его ячейку на диаграмме Венна.
Джен права, вся фокус‑группа представляла собой большой пример «формата отсутствующей чернокожей».
– Блин! Я даже не заметил.
– Правда?
– Правда. – Мне пришлось улыбнуться. – Слушай, пожалуй, оно и к лучшему, что ты высказалась. Может, это вовсе не то, что Мэнди хотела бы услышать, но наверняка то, что ей нужно было узнать.
Пока мы спускались в подземку и проходили по карточкам через турникет, Джен молчала.
На платформе мы оказались прижатыми лицом друг к другу в плотной толпе – час пик. Вокруг теснились парни с перекинутыми через руку пиджаками (было жарковато), женщины в деловых костюмах и в кроссовках. Мне всегда было интересно, кому из инноваторов принадлежала эта идея, уберегшая от травм столько лодыжек? Джен продолжала смотреть вниз, и я наблюдал, как менялось выражение ее лица: морщился лоб, в зеленых глазах отражался очередной внутренний спор. Наверняка она в подземке корчила маленьким детям рожицы, пока родители не видят, и это у нее здорово получалось.
Но тут она наморщила нос в жарком, пахучем воздухе и в продолжение темы промолвила:
– Но разве ты не сказал, что мои слова ничего не изменят?
Я пожал плечами.
– Относительно клипа «Прохода нет», – да, уже ничего. Но может быть, в следующий раз…
У меня зазвонил телефон. (Внизу в метро! Лихо, да? Не рекламы ради скажу, что в Финляндии умеют делать по‑настоящему хорошие сотовые.)
«Обув‑ка» – высветил дисплей.
«Надо же, как быстро», – подумал я.
В тот момент я был в полной уверенности, что звонят по поводу моего увольнения, и вдруг как‑то сразу понял, что работа эта мне по барабану, деньги там или бесплатная обувь – до лампочки, а злило то, что вся эта петрушка происходит на глазах у Джен и она сейчас узнает, что я лишился самого крупного клиента, типа из‑за нее, и огорчится еще больше.
– Привет, Мэнди.
– Только что провела телефонную конференцию. Ролик пойдет в эфир в конце недели, без изменений.
– Поздравляю.
– Я рассказала клиенту о том, что вы выдали, ты и твоя подруга.
Я открыл было рот, сказать, что это вовсе не моя идея, но толку от этого все равно бы не было. Поэтому я проглотил слова.
– Они заинтересовались, – невыразительно произнесла Мэнди.
По соседней колее с грохотом несся поезд – в разговоре последовала десятисекундная пауза. Джен все это время смотрела на меня, все так же морщась, словно от дурного запаха. Я изобразил на физиономии сконфуженную улыбку.
Состав, громыхая, унесся в свою нору. Разговор продолжился.
– В каком смысле «заинтересовались»?
– В прямом, Хантер! Заинтересовались в смысле «заинтересовались». Обрадовались оригинальной идее. Оригиналы, знаешь ли, в цене.
– Эй, Мэнди, нет причин переходить на личности. Я просто делаю снимки.
– Слушай, я серьезно. Их заинтересовало то, что ты сказал.
– Но не настолько, чтобы внести изменения в ролик.
– Нет, Хантер. Не настолько, чтобы взять да и переснять весь клип стоимостью в два миллиона долларов. Но есть одно обстоятельство, как раз требующее нестандартного подхода.
– Неужели?
Я бросил на Джен озадаченный взгляд.
– Что за обстоятельство?
– Оно возникло на прошлой неделе, Хантер. Дело несколько странное. И серьезное. Короче, по телефону не расскажешь, лучше тебе самому все увидеть. Только уговор: держи все в секрете. Как насчет завтра?
– Нормально, только это ведь не я…
– Встретимся в одиннадцать тридцать в Чайна‑таун, на углу Лиспенард и Чарч, сразу за каналом.
– Ладно.
– И, конечно, приводи свою новую подругу. Не опаздывай.
Мэнди отсоединилась. Я сунул телефон в карман.
Джен прокашлялась.
– Ну что, тебя из‑за меня вытурили?
– Кажется, нет.
Я представил, как Мэнди встречает меня в Чайна‑тауне, хватает за шею и топит в Гудзоне.
– Я бы даже сказал – определенно нет.
– Что же она сказала?
– Я думаю, мы получили повышение.
– Мы?
– Да, мы. – Я кивнул, поймав себя на том, что улыбаюсь. – И завтра нам предстоит работенка. Займемся?

Глава четвертая

– Ты руки мыл?
Отец задавал мне этот вопрос за завтраком каждый день, с тех пор как я научился говорить. А возможно, еще раньше. Он эпидемиолог, то есть изучает эпидемии, короче, проводит уйму времени, таращась на пугающие графики распространения всякой заразы. Эти графики, которые все выглядят практически одинаково – как след набирающего высоту истребителя, – заставляют его очень беспокоиться из‑за микробов.
– Да, я помыл руки.
Каждое утро я демонстративно произношу эти слова тоном робота, но до него мой протест не доходит.
– Рад это слышать.
Мама, наливая мне кофе, украдкой улыбается. Моя матушка – парфюмер, составляет из простых запахов сложные ароматические комбинации. Ее духи продают в магазинах на Пятой авеню, один раз на меня повеяло, кажется, чем‑то таким от Хиллари Дефис. Это настораживало.
– Чем сегодня занимаешься, Хантер? – спросила она.
– Собирался отправиться в Чайна‑таун.
– О, а разве Чайна‑таун сейчас в струе?
Ладно, я не обижаюсь. Конечно, предки считают мою работу фигней. Как и большинство родителей, они вообще не просекают, что это значит – в струю. Просто не верят, что это может быть чем‑то серьезным. Им все кажется, будто это такой прикол, как в старых фильмах, когда какой‑нибудь малый на танцплощадке скребет свою подмышку, а вся толпа вокруг начинает ему подражать, и это становится безумно модным танцем, распространяющимся со скоростью папашиной эпидемии. Да, именно эпидемии.
Вообще мои предки любят произносить это – «в струю» – нарочито громко и презрительно, видимо полагая, что так я быстрее уясню себе всю его ничтожную сущность. А может, эти звуки для них из иностранного языка, и они, как диковатые туристы, воображают, что если орать погромче, их скорее поймут.
Правда, они подписывают кучу разрешительных бланков, которые я оставляю им каждую неделю. (Поскольку я несовершеннолетний, им приходится давать разрешение на то, чтобы транснациональные компании пользовались моими мозгами.) И, судя по всему, они вроде как не против свободной одежды, современных телефонов и прочей новомодной электроники.
– Не знаю, мам. Думаю, часть Чайна‑тауна в струе, а часть нет. Я не собираюсь там ничего высматривать, просто у меня встреча с другом.
– Мы его знаем?
– Ее зовут Джен.
Отец кладет на стол очередной ужасающий график и поднимает бровь. У мамы поднимаются обе.
– Она вовсе не подружка или что‑то такое, – сказал я и тут же сообразил, что совершил ужасную ошибку.
– Нет? – промолвил отец, криво улыбаясь. – А почему ты это упомянул?
– Да потому что у тебя было такое выражение лица, – простонал я.
– Какое «такое»?
– Да я только вчера с ней познакомился!
– Вау! – сказала мама. – И она тебе очень нравится, не так ли?
Я пожал плечами и закатил глаза одновременно, что, в общем‑то, было не совсем адекватной реакцией. Просто хотелось надеяться, что неожиданное покраснение моей физиономии отец припишет приступу западно‑нильской лихорадки или еще какой‑нибудь из его любимых хворей.
Предки у меня что надо, и мы с ними по‑настоящему близки, но весь кайф ломает засевшая в их головах навязчивая идея, будто бы я скрываю от них огромные пласты своей романтической жизни. На самом деле было бы здорово, будь у меня эти огромные пласты, чтобы их скрывать. Или, на худой конец, пласты средней величины.
Они сидели в терпеливом молчании, ожидая от меня ответа, в то время как я ежился над кофейной чашкой. Увы, единственное, что мне удалось из себя выжать, было…
– Ага, она точно – в струе.

* * *

Джен уже была на месте. На встречу она явилась в умеренно мешковатых, без лейбла, джинсах, в тех же, зашнурованных на манер «восходящего солнца», кроссовках, что и вчера, и в черной футболке. Классический прикид.
Она не сразу меня заметила: стояла, прислонившись к фонарному столбу, руки в карманах и рассматривала улицу. Дом на углу Лиспенард, где нас должна была встретить Мэнди, вклинивался между Чайна‑тауном и Тиберика, частью туристической, частью промышленной зоной. Транспортный поток в пятницу утром состоял по большей части из грузовиков поставщиков. Цокольные этажи занимали в основном дизайнерские фирмы и рестораны, обозначенные вывесками на английском и китайском языках. В нескольких местах за ограждением асфальт был вскрыт, являя взорам остатки каменной мостовой и истинный возраст района. Эти улицы были проложены голландцами еще в семнадцатом веке.
Все здания вокруг нас были шестиэтажными. Большинство сооружений на Манхэттене высотой в шесть этажей. Строить ниже невыгодно, а если выше, то надо делать с лифтами, по закону. Шестиэтажные здания – это архитектура черных футболок Нью‑Йорка.
Я окликнул Джен по имени, и она, увидев меня, сказала:
– Не могу поверить, что делаю это.
– В смысле?
– Ну, явилась сюда как «спец по струе».
Я рассмеялся.
– А ты просто произнеси эти слова «спец по струе» еще пару раз, и тебе больше не надо будет париться, являешься ты таковой или нет.
Она закатила глаза.
– Ты знаешь, что я имею в виду, Хантер.
– Вообще‑то почему мы здесь, я знаю не больше тебя. Мэнди напустила туману.
Джен посмотрела на заграждение, где красовалась реклама какого‑то нового бара, нанесенная с помощью распылителя.
– Но она звала нас обоих, верно? Меня тоже?
– О тебе она упомянула особо.
– А я думала, что внесла сумятицу.
– Так ты и внесла, подметив то, чего никто раньше не просекал. Для этого требуется хороший глаз. Мэнди хочет, чтобы мы с тобой кое на что взглянули.
– Типа проверили, насколько это в струе?
Похоже, сегодня это долбаное словечко вознамерились пихать мне в ухо все кому не лень. Я поднял руки, показывая, что сдаюсь.
– Может – да, может – нет. Мне она сказала одно: что ей нужен неординарный взгляд. Больше я и сам ничего не знаю.
– Неординарный взгляд. – Джен передернула плечами, как будто ее черная футболка села при стирке. – А тебе не приходило в голову, что наша работенка какая‑то странная?
Я пожал плечами. Скажу по секрету: когда мне задают философские вопросы по поводу моей работы, я всегда так поступаю – пожимаю плечами.
Но Джен на это не купилась, от нее простым пожатием плеч было не отделаться.
– Ты ведь понимаешь, что я имею в виду, разве нет?
– Послушай, Джен, большинство работ странные. Мой отец изучает людей, чихающих друг на друга, а мама получает деньги за то, что изобретает запахи. Люди получают плату за то, что собирают и публикуют сплетни о кинозвездах, судят кошачьи выставки или даже продают свиные фьючерсы. Черт меня побери, если я знаю, что такое «свиной фьючерс».
Джен подняла бровь.
– А разве это не прибыльно, заключать контракт на будущие поставки свинины по фиксированной цене?
Я разинул рот, но не издал ни звука. Собственно говоря, в биржевой торговле я ничего не смыслил, а пример этот привел случайно и никогда раньше разговоров о свиных фьючерсах не вел.
– У меня отец брокер, – пояснила Джен, глядя на мою физиономию. – Тогда скажи мне: зачем вообще люди покупают свинину на бирже?
– Понятия не имею. – Гроза миновала. – Ладно, не в свинине суть. Я к тому, что если людям платят за всю эту ерунду, то почему бы не платить и тем, кто ловит струю? Что тут странного?
Джен развела руками.
– А разве и так не понятно, что это в струю?
– Смотря кому. Нам понятно.
– Нет, я не о том. Я вот к чему: если что‑то по‑настоящему круто, то разве люди не могут сами разобраться? Въехать, что им в струю, а что нет? На фиг нужны рекламные ролики вроде «Проход запрещен», или глянцевые журналы, или искатели трендов?
– Потому что большинство людей не крутые. Они не в струе.
– Как ты можешь знать?
– Оглянись вокруг себя.
Она огляделась. На парне, который проходил мимо, рубашка была на пять размеров больше (инновация гангстеров, которым нужно было прятать под одеждой свои пушки), шорты ниже колен (инновация серферов, чтобы ляжки на солнце не обгорали) и большущие башмаки (инновация конькобежцев, предохранявших ноги от травм). Все эти идеи, каждая по отдельности, изначально имели практический смысл, но клюнувший на них малый выглядел так, будто в него ударил «термоусадочный луч» и он прямо сейчас сожмется до точки и исчезнет в ворохе своей одежды, успев напоследок тонюсеньким голоском пискнуть: «Помогите!»
Джен не удержалась от улыбки. Снова пронесло.
– Этот парень нуждается в нашей помощи, – тихонько промолвил я. – Он никогда не будет в струе. Но его попытки обогатят уйму народа. И это его деньги мы вчера заработали.
Я вздохнул, подняв глаза на узкий ломтик неба, и заметил потрепанные, вылинявшие американские флаги, которые свисали со спасательных аварийных лестниц, медленно полощась на ветерке. Висели себе и висели, без всякой подсказки в рекламных роликах.
Джен молчала, наверное, думала, что я на нее рассердился.
Но это было не так, я задумался о 1918 годе.
Благодаря отцу я знал, что в 1918 году разразилась страшная эпидемия, которая пронеслась по всему миру и забрала больше жизней, чем Первая мировая война. Она погубила миллиард человек, почти треть всего тогдашнего населения Земли.
И знаете, что по‑настоящему удивительно? Вирус не распространялся по радио, и им нельзя было заразиться, смотря телевизор или читая рекламу на боку автобуса, и распространять его, ей‑богу, никого не нанимали. Люди заражались, обмениваясь рукопожатиями с больными или через чихание. Так что в итоге за один год почти каждый в мире обменялся рукопожатием с пациентом ноль (именно так в чокнутом мире эпидемиологии называют инноваторов болезней).
Так что представьте себе, что, вместо того чтобы чихать микробами, все эти люди говорили друг другу:
– Мм, какая у меня отличная мятная жвачка. Хочешь попробовать?
Всего за год примерно миллиард человек начал бы использовать эту новую ароматическую жвачку, причем никто не потратил бы на рекламу и десяти центов.
В общем, тут есть над чем подумать.

* * *

Неловкое молчание затянулось, и я поймал себя на том, что злюсь на своих родителей. Если бы они не достали меня с работой сегодня утром, я бы не пролетел с Джен. Вообще‑то, конечно, она совершенно права – просто мне надоело вести каждый день один и тот же спор с родителями, Другими людьми и с самим собой.
Я попытался сказать что‑то остроумное, но в голову ничего, кроме эпидемии 1918 года, не приходило, а эта тема подходящей как‑то не казалась. Иногда я бываю таким тугодумом!
– Может быть, она не придет, – прервала наконец молчание Джен.
Я проверил время на своем телефоне. Мэнди опаздывала на десять минут, что было совершенно на нее не похоже. Все‑таки речь идет о человеке, вечно таскающем клипборд.
Взгляд Джен был устремлен в направлении ближайшей станции метро, и меня неприятно кольнула мысль, не подумывает ли она свалить.
– Н‑да, извини, сейчас позвоню ей.
Я прокрутил список телефонов до «отстоя», нажал «вызов» и через шесть гудков получил ответ от голосовой почты Мэнди.
– Наверное, она в подземке, – сказал я, собираясь оставить сообщение, но Джен протянула руку и коснулась моего запястья.
– Отключись и позвони ей снова.
– Что?
– Подожди секунду. – Она подождала, пока мимо проедет грузовик, и кивнула на телефон. – Отключись и позвони снова.
– Ладно.
Я пожал плечами – ох уж эти инноваторы – и нажал «вызов».
Джен подняла голову, потом сделала несколько шагов в сторону фанерного забора, огораживавшего стоявший поблизости заброшенный дом, положила руки на ограду и подалась к ней, как будто телепатически вчитываясь в перекрывавшие один другой слои граффити и объявлений.
Снова шесть гудков.
– Эй, Мэнди, – сказал я голосовой почте, – ты сказала сегодня утром, так? Мы на месте, сообщи, где находишься.
Джен развернулась со странным выражением на лице.
– Давай я попробую угадать, – сказала она. – Хоть она и охотится за крутизной, ее музыкальный вкус попадает разве что в верхние сорок хитов, так?
– Ну да, – пробормотал я. Может быть, Джен и впрямь телепат. – Вообще‑то, постоянно Мэнди слушает только… (Я назвал одну шведскую мегагруппу семидесятых годов, название которой состоит из четырех букв, зарегистрировано как бренд и соответственно не должно упоминаться в этой книге.)
– Так я и думала, – сказала Джен. – Подойди сюда. И набери номер еще раз.
Я встал рядом с ней и снова нажал «вызов».
И тут из‑за шаткого фанерного забора послышался звуковой сигнал сотового Мэнди. Старый незабвенный хит.
«Попытай счастья со мной…»

Глава пятая

– Эй! – Я забарабанил по фанерной перегородке. – Мэнди!
Мы подождали. Никакого ответа.
Я набрал номер еще раз, для верности.
«Попытай счастья со мной…» – опять донеслось из‑за расписанного граффити и заклеенного объявлениями фанерного щита.
– Ладно, – сказала Джен. – Во всяком случае, телефон Мэнди находится там.
Никто из нас не задал вслух очевидного, напрашивавшегося вопроса. Где же Мэнди? Где‑то в другом месте? Внутри, но без сознания? Или еще хуже?
Джен нашла место, где два куска фанеры были скреплены замком как двойные двери, раздвинула края в стороны, насколько позволял висячий замок, и, притенив ладошкой глаза, всмотрелась в узкую щель.
– Еще разок, маэстро.
Я нажал «вызов», и телефонная мелодия повторилась. Рефрен начал доставать меня, даже сильнее, чем обычно.
– Вроде бы вижу, как вспыхивает дисплей, – промолвила Джен. – Но больше ничего не разглядеть.
Мы отступили от забора, чтобы внимательнее рассмотреть заброшенное здание. Окна верхнего этажа были заложены шлакобетонными блоками и смотрели на нас, как мертвые серые глаза. По верху фанерного ограждения вокруг цокольного этажа тянулась колючая проволока, на шипах трепыхались остатки пластиковых пакетов. На расстоянии вытянутой руки за проволоку зацепилась размотанная лента от кассетника, легкий ветерок заставлял ее волноваться и поблескивать на солнце…
Здание, судя по всему, покинуто не один месяц назад. Да что там месяц, не один год. Это ж надо себе представить – кассетник!
– Никакого входа нет, – сказал я и обнаружил, что обращаюсь к пустому месту.
Джен отошла к следующей двери, поднялась на крыльцо и принялась наугад нажимать на кнопки домофона. Послышался зуммер, а за ним искаженный микрофоном голос.
– Кто там?
– Доставка, – громко и четко ответила она.
Щелкнул замок, и дверь приоткрылась. Джен потянула ее на себя и, вставив ногу в щель, нетерпеливо помахала мне.
Я вздохнул. Вот что получаешь, когда связываешься с инноватором!
Но, как я уже говорил или намекал, я не кто‑нибудь, а трендсеттер, а для нас весь смысл как раз в том, чтобы следовать за инноваторами. Я прыжками взлетел по ступенькам и схватился за дверь, сразу после Джен, проскользнувшей внутрь.
Наверху третьего пролета лестницы из квартиры высунул заспанную физиономию мужчина со всклокоченными волосами.
– Посыльный идет за нами, – бросила Джен, продолжая подниматься.
Выше шестого этажа мы нашли выход на крышу. Решетчатая перегородка разделяла последний лестничный марш посередине – обычная мера предосторожности, чтобы нельзя было проникнуть в здание сверху. Конечно, в случае пожара дверь можно было открыть изнутри, но на засове красовалась большая красная наклейка:

ВНИМАНИЕ! ПРИ ОТКРЫВАНИИ ВКЛЮЧАЕТСЯ СИРЕНА!

Я тяжело дышал после подъема и радовался, что мы не сможем подняться выше. Пусть Джен сто раз инноватор, но вламываться в заброшенный дом – не моя фишка, по мне, это вообще не в струю. Покумекав так с минуту, я решил, что нам следует позвонить в полицию. Скорее всего, на Мэнди напали, а ее телефон забросили за ограду строительного забора.
Но где же она сама?
– Знаешь фокус с этими сигнализациями? – спросила Джен, легонько приложив палец к засову.
Мое спокойствие улетучилось.
– А что, есть фокус?
– Ага.
Она толкнула засов и… Лестничный колодец наполнился таким оглушительным воем, что его наверняка услышали все в Чайна‑тауне!
– В конце концов они умолкают сами по себе! – крикнула она, перекрывая сирену, и устремилась вперед.
Я прикрыл уши и посмотрел вниз, представив, как раздраженные жильцы выбегают из каждой двери. А потом последовал за Джен.
Крыша была просмолена и выкрашена серебристой краской, чтобы летнее солнце не жарило людей, живших на верхнем этаже. Пока мы топали, позади нас, как огромный разъяренный чайник с сигналом, продолжала выть сирена. Соседнее здание, то самое, в которое мы намеревались проникнуть (поправка: в которое пыталась проникнуть Джен, я лишь тащился следом), было чуть пониже, футов на шесть или около того. Она села на край, спрыгнула и приземлилась на черный, неровный гудрон с пугающим глухим стуком.
Я уцепился за край крыши, свесился вниз и, разжав пальцы, упал с небольшой высоты, ухитрившись подвернуть лодыжку.
Ковыляя за Джен, я злился: во всем виноват клиент. Сто пар обуви, и хоть бы раз прислали нормальные кроссовки, пригодные для лазанья по крышам и незаконного проникновения в расселенные дома. Дверь на крышу заброшенного здания открылась с металлическим скрежетом, повиснув, как вывихнутое плечо, на одной петле. За ней виднелась темная лестничная клетка, откуда тянуло пылью, застарелым мусором и чем‑то нестерпимо гадким: похожую вонищу я ощущал, когда под полом нашей квартиры сдохла крыса.
Джен оглянулась, и я впервые заметил на ее лице намек на колебания.
Она открыла рот, собираясь заговорить, но сирена в этот момент резко умолкла, обрушив на нас ошеломляющий удар тишины.
Не знаю, может, и померещилось, но сквозь звон в ушах с соседней крыши донеслись раздраженные голоса.
– Вперед, – прошептал я.
Мы вошли в темноту.

* * *

Гуляя по Нью‑Йорку с задранной башкой, я часто задумываюсь, что происходит за всеми этими окнами. Особенно пустыми.
Мне доводилось бывать на вечеринках в нежилых помещениях: заброшенные дома занимали предприимчивые самовольные поселенцы, приводили все кое‑как в порядок, да и жили себе. Ни для кого ведь не секрет, что наркоманы и бездомные занимают пустые здания, заполняя собой пространство за темными окнами и шлакобетонными блоками. О Чайна‑тауне поговаривают, будто тут есть собственное тайное правительство и действует старинная система законов и обычаев, заимствованных из древней страны, причем мне всегда казалось, что управление им должно осуществляться из такого вот, выглядящего покинутым и пустым, строения. Будто бы там проводятся городские собрания, проходят судебные процессы, исполняются приговоры. А что по мне, так за такими слепыми, безликими окнами может происходить что угодно. Думать‑то я об этом думал, но чтобы сунуться сюда и посмотреть самому, такое и в голову не приходило.

* * *

Летнее солнце прогрело застоявшийся в лестничном колодце воздух так, что было тяжело дышать. Спускаясь, Джен оставляла за собой клубы пыли в полосках пробивающегося света. На ступеньках виднелись следы от ее кроссовок, и мне стало чуть легче. Может быть, никто сюда вообще никогда не заходил. Может быть, некоторые дома были сами по себе… пустыми.
С каждым этажом вниз темнота сгущалась.
Джен остановилась после трех пролетов, ожидая, когда наши глаза приспособятся к мраку, и настороженно прислушалась. В моих ушах по‑прежнему звенело эхо тревожной сигнализации, но, похоже, с соседней крыши нас никто не преследовал.
Да и кому бы пришла в голову такая блажь?
– У тебя есть спички? – тихо спросила Джен.
– Нет, зато это работает.
Осторожно, чтобы свет не слепил глаза, я отвернул дисплей телефона от себя и перевел его в режим камеры. Трубка засветила во тьме как фонарик: полезная штука, когда приходишь домой затемно и ищешь ключи.
– Черт, есть ли что‑то, чего твой телефон не умеет?
– Он бесполезен против наркоманов, – сказал я. – Или чиновников тайного правительства Чайна‑тауна.
– Чего?
– Потом расскажу.
Мы спустились на три последних пролета: телефон светил странным голубым светом, который придавал нашим танцующим теням призрачную бледность.
На цокольном этаже надобность в телефонном свете отпала: глаза привыкли, да и лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в заборе, светили, как прожектора. Потолок был высокий, весь этаж представлял собой одно просторное помещение без всяких перегородок – там было лишь несколько толстых квадратных колонн. В стене зияли оставшиеся на месте магазинных витрин прямоугольные проемы, от улицы нас отделяла лишь фанера. Не осталось даже разбитых стекол.
– Этот этаж кто‑то использует, – заявила Джен.
– Почему ты так думаешь?
Она постучала кроссовкой по бетону рядом с полоской света.
– Нет пыли.
Она была права. Солнечный свет не обнаружил никакого клубящегося облачка вокруг ее подошвы. Пол был тщательно подметен, причем недавно.
Я поднес палец к привычно очерченной кнопке «вызов». Секундой позже из дальнего угла послышалась знакомая полифоническая мелодия.
Когда мы осторожно приблизились к светящемуся телефону, я увидел, что у ближайшей к нему стены составлены какие‑то коробки. Кто‑то действительно использовал это здание в качестве склада.
Джен опустилась на колени, подняла телефон и осмотрела пол вокруг него.
– Тут нет никаких следов Мэнди. Она носит кошелек?
– Только клипборд. Если на нее напали, то почему не забрали телефон?
– Может быть, просто выкинули его, чтобы она не могла позвонить и попросить о помощи.
– Может быть…
Я не закончил фразы.
Моя рука потянулась к коробкам – движение было неосознанным, машинальным, я на ощупь почувствовал что‑то знакомое. Пальцы пробежались по крышкам. Стандартные картонные коробки, такие привычные, – даже удивительно, как я не сразу сообразил, что они собой представляют.
Обувные коробки.
Я потянулся, снял одну с самого верха, вдохнул знакомый запах новой обуви, услышал шорох бумаги, ощутил пластик, резину и завязки. Вынул пару из коробки и поставил на пол, куда падал широкий сноп солнечного света.
Джен ахнула, а я отступил назад, потому что нам открылось нечто сногсшибательное. Мы оба не сказали ни слова, но сообразили мгновенно.
Это были самые обалденные кроссовки, какие только можно себе представить. Ни я, ни она в жизни не видели пары круче.

Глава шестая

Энтони рассказывал мне историю обуви много раз.
На протяжении 1980‑х клиент был королем, а сделало его таковым имя одного баскетболиста, которое легло в основу бренда. В тот период производство спортивной обув и претерпело множество трансформаций, у кроссовок появились воздушные полости, «липучки», светоизлучающие диоды и множество всяких других прибамбасов. Новые модели выпускались сезонно, ежемесячно, и Энтони начал приобретать по две пары, одну для носки, а другую для коллекции. Наподобие коллекционеров комиксов, те порой даже не вынимают их из полиэтилена.
Но в конце концов этот пузырь лопнул, людям‑то нужна была обувь, а не космические корабли. Инноваторы начали шарить по окраинным торговым центрам в поисках непритязательных кроссовок своего детства. Трендсеттеры тем временем требовали новых видов обуви для катания на роликах, сноуборда, серфинга, спортивной ходьбы, бега и для всех других видов спорта (возможно, что у парашютистов тоже имеется особая обувь). Это, в целях экономии времени в условиях такой гонки, привело к появлению обувных гибридов, с нарядным верхом и резиновыми подошвами.
Рынок клиента, наводненный крикливыми бегопрыгострелятельными кроссовками, рухнул. Мир, в котором он доминировал, исчез, расползся по швам на лоскуты племен, клик и ниш, как район трущоб, в котором каждый квартал контролирует своя банда.
Но пара, лежащая перед нами, напомнила мне старые коллекционные образцы в любовно сложенных коробках Энтони в Бронксе – отголосок золотого века. Не супернавороченные космические корабли, а просто кроссовки, но сделанные с безумной надежностью, энергией и вкусом.
По‑настоящему круто.
– Вау! – воскликнула Джен.
– Да, знаю.
Повинуясь непроизвольному импульсу, я направил свой телефон на обувку и сделал снимок.
– Вау! – повторила она.
Я протянул руку, и она засветилась в луче света, как будто кроссовки передали мне часть своей магии. Прикосновение к этой коже, шероховатой и податливой, как парусина, но с серебряным блеском металла, дало совершенно новое ощущение.
Шнурки струились сквозь мои пальцы нежно, словно витые из тончайших шелковых нитей, петельки для них, похоже, имели крохотные, чуть ли не микроскопические штырьки или спицы, которые поворачивались, когда я сгибал образец, создавая тот же эффект, что на трехмерных открытках, – изображение меняется, когда смотришь с разных ракурсов.
Но не эти замечательные сами по себе мелочи делали туфли невероятными, нет, главным тут было общее впечатление. Они прямо‑таки соблазняли меня надеть их, суля незабываемые впечатления, обещая, что, стоит мне надеть их, и я полечу. И поэтому мне просто необходимо купить их, прямо сейчас!
Последний раз я испытывал подобное ощущение, когда мне было десять лет.
– Так вот что Мэнди хотела, чтобы мы увидели.
– Без шуток, – сказал я. – Должно быть, клиент держит это изделие в строжайшей тайне.
– Клиент? Посмотри сюда, Хантер.
Она указала на пластиковый кружок, вставленный в язычок, где горделиво белел логотип клиента, и теперь, когда после временного ослепления мозги встали на место, до меня дошло то, что Джен поняла сразу.
Логотип, один из самых известных в мире, знакомый каждому белый флаг с золотыми дугами, был перечеркнут по диагонали ярко‑красной линией.
Вроде перечеркнутой сигареты «Не курить». Как на всех запрещающих знаках. Зловещая красная черта – символ запрета, также известный во всем мире.
Это был антилоготип. Антибренд.
– Пиратская модель, – пробормотал я. – Подпольное производство.
Надо сказать, это еще одна отличительная особенность теневой жизни Чайна‑тауна. В рядах маленьких, неприметных лавок на Кэнел‑стрит можно купить наручные часы и джинсы, бумажники и пояса с присобаченными вручную лейблами прославленных дизайнеров. Сплошь дешевка и подделка, но качество разное. В основном смехотворно топорная работа, частенько попадаются и сносные вещицы, а иногда, чтобы распознать предательский стежок, требуется такой наметанный глаз, как у Хиллари Дефис.
Но до сих пор я никогда не видел подделки, которая была бы лучше оригинала.
– Не совсем подделка, Хантер. Я хочу сказать, этот знак, наоборот, дает понять, что пара сделана точно не тем производителем.
– Верно. Да, наверное, пират так бы не поступил.
– А кто бы стал? Какой в этом смысл?
– Не знаю, – ответил я. – Знаю одно – они потрясающе хороши. Это идеальная, совершенная обувь, какой клиент никогда не производил.
Джен покачала головой.
– Но ведь Мэнди пригласила нас сюда, а не куда‑то еще. Она работает на кого‑то, кроме клиента?
– Нет. Эксклюзивно на клиента.
Я призадумался.
– Может быть, это действительно их обувь. Может быть, у них есть в запасе этакий мастер‑план по части ребрендинга – выпускать модели как бы в противоположность самим себе. Типа рекламный ход. Ребята выпускают обувь как бы «подпольного» производства, тогда как на самом деле она вполне легальна, и когда модель становится самой популярной, клиент выходит на поверхность и снова оказывается в струе, круче всех. То есть подделка наоборот, неплохо, а?
Завиральная идейка? Но, поверьте, задумываться над такими вопросами – моя работа, но тут у меня крыша действительно норовила поехать.
– Натуральная чума! – покачала головой Джен. – Тут шизик поработал. Или гений. Или тут что‑то еще.
– Что‑то по‑настоящему крутое.
– Так где же Мэнди?
– Ах да.
А ведь точно, мы сюда полезли не обувку искать, а Мэнди. Ее как не было, так и нет. Что бы это значило?
Некоторое время мы с Джен сидели в растерянном молчании, сочетая размышления с ненасытным удовольствием любования шедевром.
Потом из темноты позади нас донесся шум.
Я оторвал взгляд от обуви и поднял глаза на Джен. Она тоже встрепенулась.
Оглянувшись назад, я понял, что, пока разглядывал на свету образец совершенства, отвык от темноты. Мне ни черта не было видно, а вот тот, кто скрывался в тени, прекрасно нас видел.
– Дерьмо! – выругался я.
С тихим шелестом бумаги Джен подхватила пару, ловко связала шнурками и закинула себе на шею.
Я встал и понял, что отсидел ногу. Ничего удивительного, я мог бы умереть от голода счастливым, любуясь этими кроссовками.
Я напряженно таращился в темноту, пытаясь хотя бы частично вернуть способность видеть после света. От напряжения по краям поля зрения заплясали огоньки, но мне удалось‑таки разглядеть двигавшуюся между нами и лестницей фигуру. Кто‑то большой, но изящный. Абсолютно бесшумный.
– Привет! – нарушил я молчание, постаравшись придать голосу басовитости.
Фигура остановилась и отступила назад, слившись с темнотой. На какой‑то момент я чуть было не поверил, что все это мне почудилось.
Но тут пришла в движение Джен.
Она изо всех сил пнула кроссовкой по клееной фанере, и края листов разошлись. Ненадолго, но этого хватило, чтобы хлынувший в щель солнечный свет открыл здоровенного бритоголового детину. Вида устрашающего, но все же не столь ужасного, как призрак во тьме, – к тому же он прикрывал глаза от яркого света.
– Бежим! – крикнула Джен, и я сорвался с места, как раз вовремя успев к рушившейся башне из обувных коробок. То был еще один ее блестящий ход: мне дать проскочить, а ему помешать. Замысел удался – почти. Часть обуви все‑таки оказалась у меня под ногами, и я пробежал, давя блестящие девственные коробки с болью в сердце (Энтони всегда учил меня ценить оригинальную упаковку так же высоко, как и обувь) своими ставшими вдруг невыразимо ламерскими кроссовками, слыша, как ломается картон. Короче, мне удалось проскочить мимо здоровяка и взбежать на лестницу как раз позади Джен.
Мы с топотом помчались вверх по ступеням, причем Джен постепенно отрывалась от меня, а лысый бугай, судя по звукам, не отставал. Я бежал вслепую, хватаясь для ускорения руками за грязные перила и отталкиваясь от стен, когда пролеты поворачивали по часовой стрелке. Каждый шаг отдавался болью в подвернутой лодыжке.
После четвертого этажа я уже задыхался, а преследователь сократил разрыв и, как я теперь слышал, даже не запыхался.
На последнем пролете пальцы догонявшего ухватили мою лодыжку, но соскользнули; хватка оказалась недостаточно сильной, чтобы меня опрокинуть.
Я выскочил наружу, моргая, ослепленный солнцем, и тут меня шарахнула мысль: чтобы удрать, нужно еще попасть на соседнюю крышу, которая на шесть футов выше этой. Правда, Джен туда уже взобралась – не иначе как завязанные солнечными лучами шнурки прибавляли ей скорости и прыгучести.
– Хантер, пригнись! – крикнула она.
Я тут же согнул ноги.
Самые крутые кроссовки в мире, связанные шнурками, пролетели над моей головой, вращаясь как бумеранг. Я услышал вскрик и глухой удар – пара обмоталась вокруг ног громилы, и он грохнулся на крышу, словно мешок с картошкой.
Если бы это не произошло так молниеносно, я бы наверняка крикнул:
– Спасай не меня! Береги обувку!
Вместо этого я вскарабкался вверх по стене и увидел, что Джен уже дергает дверь на лестницу.
– Заперто! – крикнула она, помчалась дальше и пропала из виду, спрыгнув на крышу следующего здания. Я, прихрамывая, силился поспеть за ней.
Через три крыши мы обнаружили открытую дверь на лестницу, спустились на улицу и поймали такси.
Там‑то я и понял, что где‑то в темноте обронил свой телефон.

Глава седьмая

– Телефон!
Это была обычная реакция паники: меня как током ударило. Я застыл на заднем сиденье такси, лихорадочно шаря в карманах, словно он мог затеряться среди всякого мусора и мелочи. Но, увы, я мог хоть дырки в карманах пальцами прокрутить – на волшебное появление моего замечательного финского телефона рассчитывать не приходилось. Он исчез.
– Потерял?
– Ага.
Я вспомнил, как торопливо взбирался по лестнице, цепляясь за все, что попало. Точно, руки у меня были пустыми. А телефон в карман я так и не положил.
– Черт, я надеялась, что ты сфоткал того типа.
Я недоверчиво посмотрел на Джен.
– Не совсем. Я как‑то больше думал о том, чтобы убежать.
– Ну конечно. Удрать было на первом месте. – Она ухмыльнулась. – Бегать – это в струю, значит, и удирать – тоже.
На моем лице изобразилось несогласие.
– Да ладно, Хантер. Ты ведь не против немного побегать?
– Я не против того, чтобы побегать. Но против, чтобы удирать, спасая свою жизнь. В следующий раз, когда соберемся вламываться, куда не положено, давай просто…
– Что? Сначала проголосуем?
Я глубоко вздохнул и постарался успокоиться под ритм покачивающейся на ходу машины.
– Ладно, замяли. – Потом из меня вырвался стон: – Ох, блин! А ведь я сделал снимок тех кроссовок.
– Блин! – согласилась она.
Мы помолчали, размышляя о спокойном, гармоничном совершенстве, которое нашло свое выражение в этой обуви.
– Они не могли быть такими классными, как это нам запомнилось, – буркнул я.
– Хорошая попытка утешиться. Но они такими были.
– Вот дерьмо!
Я снова проверил карманы. Пусто.
– Ни телефона, ни пары, ни Мэнди. Полный облом.
– Не совсем, Хантер.
Джен вытащила телефон, такой же, как мой, только другого цвета.
Ну конечно, телефон Мэнди! У нее была та же модель, что и у меня, только в красном прозрачном футляре. Она была первопринявшей, рьяно обзаводилась последними новинками, но при этом, как и я, держала навороченную трубку не только для понта, но и для бизнеса. Как раз вчера я отправил ей снимок шнурков Джен.
– Что ж, это уже кое‑что.
Джен кивнула. Из чужого телефона можно много чего узнать.
Она принялась прокручивать меню, щурясь на светящийся экран. Я невольно ежился под звуками нажимаемых кнопок, ощущение было такое, будто роешься в чужих карманах.
– Может, позвонить в полицию или что‑то в этом роде?
– И что мы им скажем? – спросила Дженни. – Что Мэнди не пришла на назначенную встречу? Ты что, не смотришь полицейских сериалов? Она – взрослый человек. Ее нельзя считать пропавшей до истечения двадцати четырех часов.
– Но мы нашли ее телефон. Разве это не наводит на подозрения?
– Может, она его потеряла.
– А как насчет того лысого, который гнался за нами? Как насчет обуви?
– Ага, копам так все и расскажем: как самовольно проникли в заброшенное здание и увидели там крутейшие кроссовки в мире. А потом появился лысый тип и мы драпанули. Звучит чертовски правдоподобно и сразу внушает к нам доверие.
Я помолчал. Крыть, конечно, было нечем, но и спокойствия это не добавляло.
– Джен, Мэнди – мой друг.
Она обернулась ко мне, подумала и кивнула.
– Ты прав. Наверное, нам нужно попробовать связаться с копами. Но если они все‑таки нас послушают, то заберут телефон Мэнди.
– И что?
Джен вернулась к маленькому экрану.
– Надо сначала посмотреть, вдруг она сделала какие‑нибудь фотки.

* * *

Мы остановили такси, расплатились и зашли в кофейню в стиле старой гостиной. Прикольное такое заведение – старые кушетки сочетаются с доступом к высокоскоростному Интернету, а крепкий кофе подают в чашках размером с миску.
Когда мы зашли внутрь, я вдруг заметил, как «заморгал» браслет Джен.
– Что это?
Она улыбнулась.
– Это детектор беспроводного Интернета. По нему сразу видно, есть ли связь в помещении, так что нет надобности загружать компьютер.
С моей стороны последовал кивок. Я видел в журналах рекламу таких детекторов. Они действительно полезны, поскольку позволяют легко установить, есть ли в данном кафе или отеле беспроводной Интернет, но только инноватору придет в голову использовать такое устройство еще и в качестве украшения. Мы заняли кушетку и склонились над телефоном Мэнди, чтобы глаза привыкли к пикселям его маленького экрана, наши головы почти соприкасались. Конечно, этот мобильный телефон никак не был предназначен для двух зрителей, но я не жаловался. В такой близости я ощутил запах волос Дженни, с ванильным оттенком, пробивавшимся даже сквозь запахи пыльного сиденья и молотого кофе. А своим плечом я ощущал тепло ее плеча.
– Что‑то не так? – спросила она.
– Нет, порядок, – ответил я, но для себя сделал заметку: «Обалдевать от случайного соприкосновения – это не в струю».
Я нашел опцию «КАМЕРА», пальцы легко управлялись с привычным до слез интерфейсом. Вот бы финны, как заслуженному пользователю, прислали мне еще такую трубку. В меню было пять изображений, сохраненных в порядке съемки. Я выделил первое, нажал большим пальцем «ОК», и экран заполнила мохнатая рыжая морда.
– Это кот Мэнди, Маффин. Он ест тараканов.
– Полезный зверь.
Еще клик, и появилась молодая женщина, латиноамериканка, с улыбкой отстраняющаяся от камеры: в нижней трети экрана завтрак.
– Кассандра, ее соседка. Или подружка. Они вместе снимают квартиру, а больше никто ничего не знает.
– Наверняка подружка, – заявила Джен. – Кому придет в голову фоткать девчонку, с которой просто снимаешь на пару квартиру?
– Может быть, и нет, когда у меня впервые появился телефон, я снимал ящик комода с носками.
Она сжала мою руку.
– Как же ты будешь жить без него?
– Это будет и не жизнь.
Я кликнул снова – парень в черном берете, может быть, чуть более небрежном, чем диктовала последняя мода на береты. Деловой снимок из разряда поисков крутизны.
– Логотип слишком велик, берет натянут туговато, – с ходу заметила Джен. – Да и вообще, какие береты летом?
– Ага, и рубашка, похоже, в духе верхнего города. Не из тех, какие носят в Чайна‑тауне.
Я проверил дату снимка – он был сделан вчера.
Увидев следующий снимок, Джен слегка ахнула. Это была кроссовка, кроссовка Джен, мгновенно узнаваемая по манере завязывать шнурки. Я разглядел даже шестиугольники мостовой променада Ист‑Ривер.
– Это что… Это фотка, которую ты…
– Да, я отослал ее Мэнди, – признался я.
Она отвернулась, потом снова посмотрела на меня, но уже прищуренными глазами. Я почувствовал, как стремительно улетучивается романтическое облако, окутавшее нас на кушетке.
– Тебя ведь уже не смущает то, как я зарабатываю на жизнь?
– Нет. Но на самом деле стало доходить только сейчас. – Она посмотрела вниз на свои шнурки. – Я пытаюсь сообразить, не чувствую ли себя подвергшейся насилию.
– А может, лучше попробовать почувствовать себя польщенной?
– Постой, а что именно собиралась Мэнди сделать с этой картинкой? Просто посмотреть? Переслать дальше по цепочке?
Я прокашлялся, размышляя, раскрывать ли все карты.
– Может быть, использовать в паре рекламных объявлений. Сделать образец доступным во всех торговых центрах в Америке. Короче, ввести твой способ завязывать шнурки в моду.
Я увидел, что по лицу Джен проносятся до боли знакомые вопросы.
Не обокрали ли меня? Комплимент ли это? Может, я тайно знаменита? Когда я получу свой процент? И конечно: этот парень, он полная задница или как? Последний вопрос – это про меня.
– Вау! – сказала она после затянувшейся неловкой паузы. – Я все время размышляла, как это происходит.
– Что происходит?
– Ну, как что‑то, считающееся крутым, вдруг выпадает из струи и мигом уходит в отстой. Наверное, просто не понимала, что тут работает целая индустрия: мне по наивности казалось, что это, по крайней мере отчасти, происходит естественным путем.
Я вздохнул.
– Ну, отчасти так и происходит. Но естественному ходу событий немного, так сказать, помогают.
– Ага, понятно. Что‑то вроде задымленного заката.
– Или генетически модифицированных бананов.
Она рассмеялась, снова глянув на свои шнурки.
– Ладно, я это переживу. Ты, конечно, знаешь, как польстить девушке.
Я радостно заулыбался, от неожиданности не въехав, нет ли тут иронии. Дело обычное, такие вещи хуже всего просекаются как раз тогда, когда нужно. Однако пока на моей физиономии расплывалась улыбка, в голове теснились вопросы: «А правда ли она польщена? Может, прикалывается? Неужели я все испортил? А что, собственно говоря, „все“?»
Чтобы скрыть растерянность, я кликнул следующий снимок.
Кроссовка.
Все мысли сразу упорядочились, красота притянула внимание к себе. Мы опять склонились, прижавшись друг к другу, чтобы лучше рассмотреть картинку на маленьком экране. Снимок, сам по себе мелкомасштабный, был сделан еще и при плохом освещении, изображение получилось удручающе размытым, но элегантные очертания и текстура угадывались даже по нему.
Добрую минуту мы сидели молча, созерцая красоту, в то время как вокруг нас звучала эзотерическая музыка кофейни, гудели автоматы, готовившие капуччино, и непризнанные писатели, вдыхая кофейный аромат, строчили романы, которые, может быть, когда‑нибудь будут изданы. Блаженное созерцание сблизило нас так, что я ощутил себя прощенным за то, что, можно сказать, похитил шнурочную идею Джен. Ведь с нее начался наш путь к этим волшебным, может быть, подпольным, а может, нет, кроссовкам, а значит, дело того стоило.
Наконец мы оторвались друг от друга, моргая и задыхаясь, как будто между нами был поцелуй, а не экран сотового телефона.
– Когда она сделала этот снимок? – спросила Джен.
Я проверил память камеры.
– Вчера. За пару часов до тестирования.
– Такое впечатление, будто обувка стояла на письменном столе.
– Я думаю, в ее офисе.
Кроссовка стояла на плоской поверхности, вокруг разбросаны бумаги. Больше всего смахивает на рабочий стол Мэнди в офисе клиента.
– Это значит… А что это значит?
– Меня спрашиваешь? Может, посмотрим последнюю картинку?
Она жадно смотрела на экран еще секунду, прежде чем кивнуть. Я кликнул.
На этом кадре толком не запечатлелось ничего. Или, наоборот, нечто ужасное.
Размытые тени, пятна, в одном углу яркая полоса света, похожая на резаную рану. То ли это случайный снимок, сделанный в кармане Мэнди, – такое случается, если кнопки не заблокированы, телефон от непреднамеренного нажатия может куда‑нибудь позвонить или послать сообщение, а может и камера сработать. Может быть, когда на Мэнди напали, похитили или… хуже, она попыталась незаметно зафиксировать происходящее, а потом выбросила телефон в надежде, что кто‑нибудь его найдет.
Найти мы его нашли, а дальше‑то что? Толковых мыслей у меня как‑то не возникало.
– Постой. – Джен подвела мою руку с телефоном ближе к своему лицу, так, что экран оказался У самого ее глаза. – Кажется, здесь лицо…
Она отвернулась, покачав головой.
– Может быть. Попробуй ты.
Я присмотрелся поближе. Нуда, если напрячь зрение, вся эта абстрактная круговерть линий, разводов и пятен вроде бы складывалась во что‑то узнаваемое. Если постепенно прокрутить все это в мозгу, может быть, она и в лицо сложится. Только вот башка моя уже начинала раскалываться от натуги.
Я проверил хронологию.
– Этот снимок был сделан примерно час назад.
– Чуть раньше одиннадцати? Примерно в это время пришла я.
– Но ты ничего не видела?
Джен покачала головой и снова уставилась на крохотный экран.
– Но ведь эти снимки можно загнать в компьютер, верно? Может быть, есть такая программа, которая сделает их четче?
Я кивнул.
– У меня есть одна знакомая. Спец по визуальным эффектам.
– А как насчет копов, Хантер?
Я глубоко вздохнул. Лекса жила всего в двух кварталах отсюда. Это не займет много времени.
– Они подождут.

Глава восьмая

– Придется снять обувь, – сказал я Джен перед дверью Лексы.
– Ладно. Она что, сдвинута на дзен‑буддизме?
– Нет, на чистоте.
Лекса Леголт ежедневно чистила свою квартиру с помощью маленького реактивного пылесоса, содержа ее в стерильности, как биолабораторию. У меня всегда возникало ощущение, что ей следовало просить своих гостей надевать белые комбинезоны и маски, но, возможно, это все‑таки был бы перебор. Лекса (сокращение от Александры) собственных микрочипов пока еще не делала.
А вот чем она занималась вплотную, так это компьютерами, которые вечно стояли со снятыми кожухами и выставленными напоказ внутренностями, потому что в них постоянно что‑то менялось, снималось, добавлялось, паялось и чинилось. В ее квартире пыли было не место.
Я уже звонил снизу, перед входом в подъезд, но дверь отворилась только после особого, условного стука, означавшего, что обувь снята.
Хозяйка была одета в безукоризненные хаки и облегающую розовую футболку: на поясе висел карманный компьютер. В ней сосредоточились все признаки заядлого компьютерщика: смущенная улыбка, тонкие очки, короткие волосы, эльфийские черты лица и чувство моды японского тинэйджера. Ее облик был настолько прост и чист, что напоминал тех женщин, которых дизайнеры моды рисуют всего несколькими размашистыми линиями.
Познакомившись с Лексой, я потратил несколько месяцев на попытки ее закадрить, но все закончилось обломом в один жуткий момент, когда она заявила: что ей во мне нравится, так это насколько я напоминаю ей ее саму, когда она была моложе и со всего этого еще ловила кайф. Виду я, конечно, не подал, но – облом!
– Привет, Хантер.
Она крепко обняла меня, потом отстранилась, глядя через мое плечо.
– О, привет…
– Джен, – подсказал я.
– Ага.
Лекса медленно кивнула.
– Мне понравилось, что ты вчера выдала, Джен. Очень в струю.
Это вызвало смущенную улыбку, которая нравилась мне все больше с каждым разом, когда я ее видел.
– Спасибо.
Мы скользнули в квартиру, и Лекса немедленно закрыла за нами дверь, чтобы отгородить от всякой пыли, кружившей вслед за нами.
Я вручил ей кофейную чашку в качестве подарка. Она всегда утверждала, что ее мозг не более чем машина для трансформации кофе в спецэффекты.
С расширенными в темноте глазами Джен вбирала в себя блеск стиля хай‑тек. Солнечные лучи почти не проникали сквозь тяжелые шторы (как и пыль, солнечный свет был здесь вне закона), но апартаменты вокруг нас светились. Вся мебель Лексы была сделана из нержавейки, используемой в ресторанных кухнях. Поблескивал металл, горели красным и зеленым глазки зарядных устройств разнообразнейших приборов – пары сотовых телефонов, МР3‑плеера, трех ноутбуков, даже электрической зубной щетки у кухонной раковины. (Несмотря на тонны кофе, зубы Лексы были такими же чистыми, как и ее квартира.) И конечно, там было несколько стационарных компьютеров и экранные заставки на мониторах – клубящиеся шары и разводы света отражались на стальных поверхностях по всему помещению. Детектор‑браслет Джен, ощутив, что попал в родную среду, тут же присоединился ко всему этому миганию и свечению. Лекса заметила браслет, одобрила его кивком, а я почувствовал себя смутно польщенным этим знаком одобрения, хотя и непонятно, с какого боку.
По стенам тянулись стальные полки с чипами, дисководами, кабелями и прочими запчастями, помеченными цветными наклейками, а на самых верхних полках Лекса расставила электрокамины с иллюзией тлеющих угольков, так что потолок пульсировал розовым цветом.
По правде сказать, крутого и психа порой разделяет весьма тонкая грань. И к какой категории ты принадлежишь, зависит от общего результата. Квартира Лексы всегда наполняла меня чувством спокойствия, комната, полная огней, но без опасности пожара. Я как будто находился внутри огромной медитирующей головы. Может, Джен права – в этом есть что‑то типа дзен. Правда, одним из признаков, отличающих крутого от чокнутого, могут служить хорошие бабки. Лекса прославилась как автор компьютерных спецэффектов к уже упоминавшейся кинотрилогии с замороженным кун‑фу и множеством прочих прибамбасов, баксов огребла выше крыши и в своей деятельности трендсеттера видела не столько способ заработать, сколько призвание. Целью ее жизни было влиять на производителей МР3‑плеееров, сотовых телефонов и карманных компьютеров, дабы побудить их следовать принципам хорошего дизайна – четкие линии, эргономичные кнопки и мягко пульсирующие огоньки.
– Давненько тебя не было, Хантер.
Она бросила взгляд на Джен, как бы с пониманием относясь к моей занятости.
– Так ведь лето, сама понимаешь.
– Ты получил мое «мыло» насчет того, чтобы присоединиться к программе «SHIFT»?
– Получил.
Еще слово о психах. У одного друга Лексы, инноватора, возникла теория насчет того, что необходимо вернуть в компьютерный обиход верхний регистр. Чтобы вся сетевая публика, в жизни не нажимавшая клавишу «shift», кроме случаев, когда надо напечатать знак «@», вдруг взялась печатать заглавные буквы в начале предложений, может быть, даже свои инициалы и другие имена собственные. На самом деле Лекса не была уверена в том, что при попытке осуществить задуманное планируемый сейсмический эффект неминуем, но она отчаянно хотела, чтобы это было так. По мнению Лексы и ее приятелей, типографическая леность медленно уничтожает нашу культуру. Отсутствие точности – это смерть.
Деталей этой теории я, признаться, не раскусил, но основная концепция возвращения «SHIFT» заключается в том, что, если достаточное количество трендсеттеров начнет использовать заглавные буквы в своих электронных письмах, на чатах и в СМС, стадо последует за ними.
– Ты ведь пока не присоединился, так?
Я прокашлялся.
– Понимаешь, в этом отношении я своего рода агностик.
– Агностик? В смысле, ты не уверен, что заглавные буквы существуют?
Временами Лекса могла зацикливаться на буквализме.
– Нет. Я в них верю. В общем, сам видел несколько штук. Но вот в том, существует ли в движении…
– О чем вы, ребята, толкуете?
Лекса повернулась к Джен, глаза ее заблестели от перспективы разговора на интересную для нее тему.
– Ты знаешь, что никто больше не использует заглавные буквы? Просто долбят по нижнему регистру, как будто они не знают, где начинается предложение?
– Ага. Я терпеть этого не могу.
Хорошо причесанная улыбка Лексы воссияла в розоватом сумраке.
– Значит, тебе нужно присоединяться к движению «SHIFT». Какой у тебя электронный адрес?
– Гм… Лекса, можно я перебью? – вклинился я.
Она остановилась, хотя уже успела отстегнуть от пояса карманный компьютер, чтобы принять контакт‑информацию Джен.
– Мы пришли сюда по очень важному поводу.
– Конечно, Хантер.
Она нехотя вернула крохотный компьютер на пояс.
– А что случилось?
– Мэнди пропала.
Лекса скрестила руки.
– Пропала? Поясни.
– Она должна была встретить нас в Чайна‑тауне сегодня утром, – сказал я. – И не пришла.
– Ты пробовал ей позвонить?
– Мы звонили и по сигналу нашли это.
Я показал телефон Мэнди.
– Это ее телефон, – сказала Джен. – Он валялся в заброшенном доме поблизости от места, где мы должны были встретиться.
– Это настораживает, – согласилась Лекса.
– Более чем, – уточнила Джен. – В телефоне есть картинка. Она нечеткая, но в общем пугающая. Мы боимся, как бы с Мэнди чего не случилось.
Лекса протянула руку.
– Можно?
– Мы надеялись, что ты посмотришь.

* * *

Использовать кинематографическое оборудование Лексы для того, чтобы рассмотреть цифровую фотографию размером с почтовую марку, было все равно что использовать космический челнок для того, чтобы добраться до конца улицы. Но результат оказался потрясающим.
На гигантском плоском экране Лексы последняя фотография Мэнди выглядела во сто крат более зловещей. Теперь стало ясно, что это за косой белый разрез – проем между листами ограждения заброшенного дома, сквозь который лился солнечный свет. Очевидно, снимок был сделан изнутри, всего в нескольких шагах от того места, где мы нашли телефон.
– Похоже, было не заперто, – сказала Джен.
Ее пальцы проследили темную змейку на ярком пятне: цепочка свободно висела между створками, на ее конце угадывались очертания замка. Проем казался достаточно широким, чтобы в него мог протиснуться человек.
– Значит, у Мэнди был ключ, – заметил я. – Она сказала, что хочет показать нам кое‑что.
– Но когда она открыла проход, там уже кто‑то был, – предположила Джен.
Я, прищурившись, посмотрел на кляксу в самом темном углу картины. Увеличенная до такого размера, она казалась менее похожей на лицо. А если похожей, то на лицо, скрытое за маскирующими компьютерными багами, с их помощью на телевидении прячут физиономии тех, кто не хочет, чтобы их узнали.
– Как по‑твоему, Лекса, это лицо?
Она тоже прищурилась.
– Да, может быть.
– А ты можешь его как‑нибудь прояснить? – спросила Джен.
Лекса скрестила руки.
– Прояснить? Ты о чем?
– Ну, сделать так, чтобы оно было больше похоже на лицо. Как в полицейских шоу, когда спецы из ФБР проделывают на компьютере со снимками такие штуки.
Лекса вздохнула.
– Позвольте вам кое‑что объяснить, ребята. Эти сцены из шоу – подделки. Сделать размытую картинку более четкой физически невозможно, информация уже утрачена. Кроме того, когда дело доходит до лиц, ваши мозги лучше любого компьютера.
– А ты не можешь помочь нашим мозгам? – спросил я.
– Послушай, я создавала океанские волны, сталкивающиеся машины, вращающиеся астероиды. Стирала прыщи с рук кинозвезд, устраивала снег и дождь, даже добавляла дымок к дыханию одной актрисы после того, как она отказалась взять в рот зажженную сигарету. Но знаете, что самое сложное в компьютерной анимации?
– Человеческое лицо? – осмелилась предположить Джен.
– Именно.
– Потому что оно подвижное?
Лекса покачала головой.
– Люди не особо экспрессивны. Лица обезьян более мускулисты, у собак больше глаза, у котов очень эмоциональные усы. Наши дурацкие уши даже не двигаются. Из‑за чего труднее всего делать человеческие лица, так это из‑за человеческой аудитории. Мы люди, и мы всю свою жизнь тратим на то, чтобы научиться читать лица других. Мы можем обнаружить искру гнева на лице другого человека с расстояния в сотню ярдов сквозь завесу тумана. Наш мозг – это машина для превращения кофе в анализ выражений лиц. Попейте и убедитесь сами.
Я проглотил холодный остаток из бумажного стаканчика и уставился на изображение. Это лицо, решил я, и оно начало казаться знакомым.
– Хотя, откровенно говоря, возможно поможет это.
Лекса встала, но за мышку не взялась. Она подошла к кухонному столу, выдвинула длинный, плоский ящик и, с треском преодолевая сопротивление, вытащила большущий лист вощеной бумаги, в такую заворачивают сэндвичи. Затем приложила полупрозрачный лист к экрану.
– Никогда никому не говорите, что услышали это от меня, но в некоторых случаях размытое изображение узнается лучше, чем четкое.
Мы с Джен ахнули. Сквозь дымку бумаги проступили знакомые черты.
Это было лицо человека, который гнался за нами в темноте. Теперь лысая голова была очевидна, тяжелый лоб и детские губы, все связалось воедино. Лекса оказалась права: укрупнение пикселей, темнота в сочетании с вощеной бумагой позволили нам прочесть выражение лица. Этот тип был энергичен, решительно настроен и полностью владел собой.
Он нападал на Мэнди, как пытался напасть на нас.
Мы молча посидели с минуту, парализованные, как будто он вышел из экрана и вошел в комнату. И тут зазвучала жизнерадостная шведская мелодия.
«Попытай счастья со мной…»
Телефон Мэнди ожил, его экран запульсировал светом.
Лекса сделала шаг, взяла телефон и подняла, чтобы посмотреть на маленький дисплей.
– Забавно.
– Кто звонит? – спросил я.
Лекса подняла бровь.
– Ты, Хантер.

Глава девятая

Лекса вручила мне телефон. Шведская мелодия продолжала звучать с дьявольской настойчивостью.
В темноте появилась расшифровка: «Входящий звонок. Хантер».
– Это действительно я, – глупо объяснил я Джен. – Это звонит мой телефон.
– Может быть, тебе стоит ответить.
– Да‑да… сейчас.
Я нерешительно поднес телефон к уху.
– Привет.
– Ну, привет. Я тут звоню, потому что нашел эту трубу. И хочу вернуть владельцу.
– Правда? – Мое глупое сердце взлетело.
– Ну да. Этот номер был в памяти, среди входящих и пропущенных. Может, ты назовешь мне имя этого парня. Или его адрес?
– Ну, в общем…
Я снова, теперь с расстояния вытянутой руки, посмотрел на экран. Голос в телефоне был мужским и, как мне почему‑то казалось, принадлежал здоровяку. Может быть, тому самому?
Я прокашлялся.
– Вообще‑то, я не узнаю этот номер.
– Ты уверен? Ты звонил по нему всего час назад. Типа четыре раза подряд.
– Может, номером ошибался, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я не имею представления, чей это номер.
– Ну ладно. В общем, извини, что побеспокоил тебя… обувная красотка.
Телефон умолк.
Он сказал Обувная КрАсотка. «Обув‑ка». Под этим сокращением в моей телефонной книге значилась Мэнди. Этот тип сразу понял, что я вру.
– Это был он, так ведь? – спросила Джен.
Я кивнул, глядя на мрачное лицо на экране.
– Он обзванивает номера из памяти моей трубы под тем предлогом, будто хочет вернуть потерянный телефон. Со мной ему не обломилось, но он будет трезвонить всем подряд, пока кто‑нибудь не даст ему мой адрес.
– Ох, ни фига себе! – охнула Джен. – Но ведь никто ему не скажет, верно?
– У меня в том телефоне около ста номеров. В конце концов кто‑нибудь да сообщит ему то, что он хочет. Может быть, моя тетя Мэйси из Миннесоты.
– Ты можешь позвонить своей тете, – предложила Джен.
Я покачал головой.
– Я не держу в голове ничьи номера. Без своей трубки я как без рук.
– У тебя что, нет резервной базы? – спросила Лекса, глядя на меня как на идиота.
– Конечно есть, но дома.
Я попытался вспомнить, когда я в последний раз вводил данные из телефона в компьютер. Да, выкроил скучный день во время рождественских каникул.
– Но к тому времени, когда я доберусь домой и обзвоню всех…
– Ладно, ребята. Я просто хотела помочь и не быть слишком навязчивой. Но это становится странным. – Лекса указала на экран. – Как этот тип раздобыл твой телефон? И почему он заинтересовался твоим адресом?
– После того как Мэнди не пришла, он и заинтересовался. Понимаешь, мы находились в том старом доме и там были эти… кроссовки.
– Кроссовки. – Лекса вздохнула. – И какая связь между кроссовками и вами?
– Они были изумительные, – прошептала Джен.
– Изумительные? Поясни.
– Ты умеешь хранить тайну?
– Конечно.
– Я имею в виду – молчать по‑настоящему, как рыба.
– Хантер, я получила сценарий… (она назвала третий фильм из серии, в которой некий губернатор‑атлет играет неулыбчивого робота, палящего без промаха во все стороны) за год до того, как он вышел на экраны. И не слила ни единого поворота сюжета.
– Это потому, что сливать было нечего, сюжет там без особых поворотов, – не удержался я от колкости. – Ладно, просто никому не проболтайся. А сейчас посмотрим предыдущую картинку.
Очередной клик, и экран заполнило изображение кроссовки. Лекса прищурилась, расцепила вечно скрещенные руки и отпила кофе – добавила горючего в топку.
Снимок был зернистым, нечетким, в пятнах – но впечатление сохранялось.
– Обалдеть! Неужели клиент это сделал? Не знала, что у них такая заначка.
– Насчет клиента мы не уверены, – пояснила Джен. – Это либо подпольное производство, либо какая‑то радикально новая маркетинговая концепция. На этом снимке не разобрать, но фирменный знак перечеркнут красным.
– Как бы антиклиент, – добавил я.
Лекса улыбнулась, после чего последовал медленный кивок.
– Круто! В струю!
– Достаточно круто, чтобы из‑за этого кого‑то похитить? – спросил я.
– Конечно, Хантер. Струя – это деньги. За деньги могут сделать все.
Лекса отступила назад, прищурилась и рассматривала нечеткую картинку из‑под ресниц.
Даже если считать Лексу слегка помешанной с ее чистотой и компьютерами, смысл в этих словах явно был. Недаром Джен отреагировала на них кивком.

* * *

Мы скачали память из телефона Мэнди и сделали несколько звонков.
Телефон в ее офисе стоял на автоответчике, и мы оставили очевидное сообщение: «Где ты?» Сотовый телефон соседки Кассандры тоже не отвечал: я оставил сообщение на голосовой почте, что Мэнди не пришла на встречу, и попросил, чтобы она перезвонила Лексе. Когда ответил домашний телефон Мэнди, я тут же отключился, не желая накапливать сообщения на одну и ту же тему. Это лишь добавляло страху, а пока не появилось чего‑то определенного, вряд ли стоило напрягать Кассандру исчезновением ее соседки (или подружки).
Потом мы просмотрели исходящие номера Мэнди. Последним звонком, который она сделала, был заказ такси. С тех пор как моя начальница стала работать на полной занятости, она иначе не передвигалась. Все остальные вызовы относились к различным подразделениям фирмы клиента – разговоры с боссами отделов о рекламном клипе. Единственный сохраненный в памяти исходящий помимо работы был звонок домой, сделанный прошлым вечером. Ничто не показывало, что сегодня утром она собиралась встретиться с кем‑то еще, кроме нас, не было никаких других зацепок.
Но кто‑то же сообщил Мэнди о том доме и его таинственном содержимом? Как минимум один из бесчисленных менеджеров клиента знал больше, чем мы.
Я посмотрел на телефон. Лишившись своего мобильника, я вдруг осознал, как много жизненно важной информации заключено внутри этой пластиковой коробочки, но как нелегко порой бывает ее оттуда извлечь. Машины неохотно расстаются со своими тайнами. Я пробежался по многоканальным номерам и вскоре вышел с автоматического диспетчера на живой голос.
– Привет, я звоню от Мэнди Уилкинс.
– О, так вам нужен мистер Харнер?
– Гм… да. Пожалуйста.
– Соединяю.
Я подождал, прислушиваясь к привычно заполняющему паузы рэпу, восхвалявшему последнего из выдающихся спортсменов, согласившегося служить ходячей рекламой продукции клиента. Музыка отвлекла настолько, что, когда трубку наконец взяли, я вздрогнул.
– Грег Харпер. Кто говорит?
– Меня зовут Хантер Брак. Я работаю с Мэнди Уилкинс. Я должен был встретиться с ней сегодня утром на углу Лиспенард и Черч… насчет обуви.
– Обувь… да… – Он говорил медленно, осторожно. – Кажется, она говорила мне, что приведет вас. Внешний консультант, верно?
– Именно.
– Точно, теперь я вспомнил, Хантер. – Его тон изменился, стал напористее. – Вы участвовали в фокус‑группе по поводу «Проход запрещен» и устроили маленький переполох.
– Ну, наверное, я. В общем, она не пришла на встречу…
– Может быть, она передумала.
– Дело в том, что… я слегка встревожен. Мэнди на встречу не явилась, но рядом с условленным местом мы нашли ее телефон. Она вроде как пропала, и мы не знаем, что все это значит. Я имею в виду обувь.
– Относительно обуви я никаких комментариев дать не могу, мы производим массу всякой обуви. У нас обувная компания. Я даже не знаю, о каких туфлях речь.
– Послушайте, мистер Харпер, я видел их…
– Что видели? Надо было попросить Мэнди позвонить мне.
– Но я не знаю, где она…
– Пусть Мэнди позвонит мне.
Он повесил трубку. Линия разъединилась, даже музыка не звучала. Джен и Лекса отвлеклись от фотографии кроссовки, прислушиваясь к моему разговору.
Когда я убрал трубку от уха, Джен спросила:
– Ну что там?
А что тут скажешь. Случалось мне сталкиваться с проявлениями отчаяния, вызванными серьезными утратами, или ставящими в тупик событиями, но все это не шло ни в какое сравнение с последними словами Грега Харпера.
– По‑моему, клиент находится в состоянии полного отрицания, – сказал я. – Ясно одно: это не его обувка.
– А чья же? – спросила Лекса.
Мы посмотрели с Джен друг на друга и пожали плечами.

Глава десятая

Когда твоя профессия – выискивать, что в струю, ты понимаешь один простой факт: все имеет свое начало.
Ничто не существовало всегда. У каждой вещи имеется свой инноватор.
Мы все знаем, кто изобрел телефон и электрическую лампочку, обычные же, более скромные инновации безымянны. Но кто‑то ведь запустил первый бумажный самолетик, обрезал первую пару джинсов, превратив их в шорты, придумал бельевые прищепки. Можно совершить целое путешествие во времени, вычисляя, кто придумал первую чесалку для спины, преподнес первый подарок на день рождения, догадался выбрасывать мусор в трубу, положив начало мусоропроводу. Когда удачная идея получает массовое распространение, трудно поверить, что она не существовала всегда.
Возьмем детективные рассказы. Первый был написан Эдгаром Алланом По в 1841 году. (Кто не читал, испорчу кайф: виновница всего – обезьяна.) В последующие 163 года инновация По, как инфекция, поразила бесчисленные книги, пьесы, фильмы и телевизионные шоу. И точно так же, как самые распространенные вирусы, как возбудитель гриппа, герой детектива мутировал во всевозможные формы: преступления стали распутывать маленькие старые леди, средневековые монахи, коты и даже сами преступники.
Мой отец взапой читал детективные романы (наверняка об эпидемиологах, которые раскрывают преступления), пока однажды не наткнулся на интервью с настоящим детективом из убойного отдела в Лос‑Анджелесе. Этот малый прослужил в полиции более сорока лет, и за все это время ни одно серьезное преступление не было раскрыто детективом‑любителем.
Ни одно.
Поэтому мы понесли телефон Мэнди к копам.

* * *

– Ваше отношение к пропавшей?
– Гм… товарищ по работе. То есть я хочу сказать, что она дает мне работу.
– А где вы работаете, Хантер?
– Нигде конкретно. Я… консультант. Консультант по обуви. Главным образом по обуви.
Детектив Мэчэл Джонсон оглядел меня с головы до пят.
– Консультант по обуви? И что, хорошо платят?
– В основном мне платят обувью.
Одна бровь медленно приподнялась.
– Ладно. Консультант по обуви.
Детектив печатал так же, как и говорил: сонно.
Я мог бы быстрее впечатать буквы в мой сотовый телефон (если бы он у меня был). Древний компьютер Джонсона выглядел таким же медлительным, даже экран имел зеленоватый оттенок, и буквы на нем казались мотыльками, увязшими в ментоловой зубной пасте.
– Значит, эта Мэнди Дженкинс тоже… консультант по обуви?
– Да, пожалуй, что ее можно так назвать.
– И когда вы видели ее в последний раз?
– Вчера, около пяти.
– Менее чем двадцать четыре часа тому назад?
Джен пихнула меня локтем, а у детектива Джонсона был такой вид, будто он собирался снять руки с клавиатуры, но я этого не допустил.
Для того чтобы добраться до этого стола, нам потребовался час, ушедший на преодоление множества препятствий в виде металлодетекторов и мелких дежурных с равнодушными выражениями лиц.
– Она должна была встретиться с нами сегодня утром, – сказал я. – На углу Лиспенард и Черч. Он вздохнул и напечатал, проговаривая названия улиц.
– Есть какие‑нибудь свидетельства, доказательства?
– Да. Мы нашли ее телефон.
Я положил телефон на стол детектива.
Он повертел его в руках.
– И это все? Ни кошелька? Ни бумажника?
– Вот именно.
– Где?
– Там, где мы должны были с ней встретиться. Он находился как раз внутри этого заброшенного дома.
Он положил телефон.
– Вы должны были встретиться с ней в заброшенном доме?
– Нет, на углу. Но телефон был внутри, поблизости. И на нем есть фотография.
– Фотография дома?
– Нет, на телефоне. Он еще и камера. Этот снимок на экране.
Надев очки, которые неожиданно состарили его, детектив всмотрелся в телефон.
– Хм… Снимок, значит?
Он воззрился сквозь свои линзы на экран и выдал версию кивка нью‑йоркского копа.
– И что именно находится на этом снимке?
– Лицо в темноте. Мы видели этого парня.
– Какого парня?
– Парня с фотографии.
– На фотографии есть парень?
– Нужно использовать вощеную бумагу, чтобы увидеть его.
– Он гнался за нами, – добавила Джен.
Детектив Джонсон посмотрел на нее, потом его взгляд несколько переместился между нами, словно он был инопланетянином, наблюдающим теннисный матч и пытающимся понять правила.
– Вы пытались позвонить своей знакомой?
– Мы не можем. Это ее телефон.
– Ей в офис? Домой?
– Конечно, и соседке по квартире, но натыкались на автоответчик.
– Ладно.
Детектив Джонсон подвинул очки выше на нос и, явно смертельно уставший от печатания, откинулся на удобную спинку офисного кресла.
– Я понимаю, что вы беспокоитесь о своей подруге, но позвольте мне сказать вам о пропавших людях следующее: девяносто девять человек из ста никуда не пропадают. У них возникают неотложные личные дела, или они застряли в пробке, или выехали из города и забыли сообщить вам об этом. Если речь идет о взрослых людях, мы начинаем поиск только спустя сутки, то есть по истечении двадцати четырех часов после последнего контакта. Исключения делаются лишь при наличии оснований полагать, что дело нечисто.
Я почувствовал, что Джен нетерпеливо ерзает рядом со мной. Ей не терпелось убраться из участка и вернуться к своей новой работе в качестве инноватора, расследывающего преступление.
– Итак, вы обнаружили ее телефон, который, как вы утверждаете, принадлежит ей, – я кивнул, как марионетка, – но это еще не является признаком злоумышления или противоправного деяния. Телефон можно просто потерять, выронить, мало ли что. Пока не подтвердится, что она отсутствует двадцать четыре часа, для нас это всего лишь потерянный телефон. А по прошествии этого времени вам следует попросить кого‑нибудь, кто ей ближе, – соседку, родственника или какого‑нибудь другого взрослого, – позвонить мне. Я сохраню вашу информацию в файле.
По выражению его лица я понял, что спорить бесполезно.
– Спасибо.
– И последнее, вы хотите оставить этот телефон здесь, как потерянную собственность, или предпочтете избавить вашу подругу от бумажной писанины, когда она появится, и передадите ей из рук в руки?
Он протянул телефон, давая понять, кто именно избавляется от писанины.
– Конечно, – живо откликнулась Джен. – Мы можем передать его ей. Никаких проблем.
Детектив Мэчэл Джонсон медленно, церемонно кивнул и вернул мне телефон со словами:
– И поверьте, полиция высоко ценит проявленное вами чувство гражданской ответственности.

Глава одиннадцатая

Мы вышли из участка.
– И что дальше?
– Есть только одно место, куда можно пойти, – туда.
– Тьфу ты!
Мы с опаской, перебежками по улице Ласпенард, как коммандос – от угла до угла, добрались до заброшенного дома. Над грудами мусорных мешков, наполовину загораживавших телефонную будку, примостившуюся позади ступеней и дверных проемов, жужжали полуденные мухи.
Это было даже забавно.
Пока мы не заметили их.
Фанерные створки были широко распахнуты, висячий замок раскачивался на цепочке. Грузовик загораживал половину улицы, лапы автопогрузчика, под завязку заставленные коробками с обувью, с завыванием поднимались к кузову.
– Они переезжают, – сказала Джен.
Мы укрылись за отделанной сталью погрузочной платформой, выдававшейся на улицу: солнце нагрело ее, и под пальцами она ощущалась горячей. Мы переговаривались короткими, отрывистыми фразами, как по рации.
– Лысый у двери, – заметил я.
– Там еще двое.
– Вас понял.
– Понял что?
– Что?
Туристы с Сохо, проходившие мимо, бросали в нашу сторону озадаченные взгляды. А чего глазеть – что, никогда не видели шпионов за делом?
Наш лысый друг наблюдал за этой работой с ленивой незаинтересованностью начальника, в то время как женщина складывала коробки на бордюре. Она была одета в стиле, который в нашей среде принято называть «саркастическим футуризмом»: футболка с изображением большеглазого инопланетянина, штаны, словно от лётного комбинезона, с дюжиной карманов, чтобы рассовывать множество приборов, серебристые, блестящие на солнце волосы. Только реактивного ранца для полета не хватает.
Погрузчиком управлял худощавый, мускулистый, очень смуглый парень в кепке дальнобойщика, ковбойских сапогах, джинсах и рубашке‑сеточке, обтягивавшей рельефные мышцы. В более дружеском контексте я бы определил его как гея‑бодибилдера, прикинувшегося для прикола фанатом гонок «НАСКАР», но в компании остальных двоих он больше смахивал на пришедшего на кастинг соискателя роли злодея третьего плана в новейшем мегатриллере.
Героями которого мы вряд ли станем.
– Что будем делать? – спросил я, стараясь не встретиться взглядом с любопытной молодой матерью, толкавшей двойную складную коляску мимо нашей позиции. Джен достала свой сотовый телефон и принялась нажимать кнопки.
– Для начала запишу регистрационный номер грузовика.
– Он арендованный.
– Дилеры, которые сдают внаем машины, тоже ведут записи.
– Точно!
Может быть, если бы я прочитал больше детективов о консультантах по обуви, распутывающих преступления, я бы сообразил это и сам.
– А ты будешь делать снимки.
– Хорошая идея. В смысле: «Вас понял!»
Я достал телефон Мэнди и начал снимать, хотя был уверен, что с такого расстояния при отсутствии трансфокатора толковых снимков не получится. Но это по‑любому лучше, чем просто торчать там, привлекая внимание прохожих: так хоть со стороны кажется, что парень при деле.
– Прошу прощения, угол Бродвея и Девяносто девятой улицы это где‑то здесь?
Я обернулся к двум девчонкам в вязаных блестящих кофтах, туфлях без задников, в белых брючках капри, стянутых на икрах шнурками, – и это в разгар лета! Мне оставалось лишь почувствовать сожаление, тем паче что они выдали нашу позицию.
– Да, примерно в двух кварталах на восток, – указал я большим пальцем через плечо, – и в ста десяти кварталах на север.
– Сто десять кварталов? Это далеко отсюда?
Я сказал им, где можно сесть в метро.
– Могу тебя заверить, что я высоко оценила твою доброту и терпимость, – протянула Джен после того, как те две чушки, неуверенно повторяя друг другу мои указания, удались за пределы слышимости.
– С каких пор нормальные люди не носят белых штанишек? – спросил я.
– Примерно с тысяча девятьсот семьдесят девятого.
– Стоп, они сваливают, – указал я.
Погрузка закончилась, лысый закрывал двери.
Коробки уезжали. У меня в голове зароились мысли: помчаться за грузовиком, пока он не набрал скорость, вскочить в кузов, укрыться между коробками, а добравшись до их злодейского логова, незаметно выскользнуть, стырить их униформу и после серии захватов и побегов нажать рубильник, чтобы вся лавочка взлетела на воздух.
Я понял, почему преступления никогда не раскрываются любителями.
– Итак, мы ничего не можем сделать?
– Ничего, – сказала Джен, когда грузовик проезжал мимо.
Цокольный этаж был пуст.
– Все вымели, – пробормотал я.
Мы протиснулись сквозь деревянные створки, которые лысый бугай не удосужился стянуть цепью. Зачем ему это теперь? Коробки увезли все до единой.
Проверив время по снимку Мэнди, я уточнил, что мы побывали здесь всего два с половиной часа назад.
Джен обыскала все помещение и не успокоилась, пока не убедилась, что на бетоне не осталось никаких следов, сказала, что надо было прийти раньше, ведь кроссовки были именно здесь. Я напомнил, как мы вместе отсюда драпали, она со вздохом сказала, что переоценка – дело обычное, и снова пошла проверить, не упустила ли чего. А я остался в круге падавшего сквозь щель света, наедине с мыслями о том, почему любители не раскрывают преступлений.
Профессиональные детективы с самого начала обнесли бы дом ленточным ограждением, сняли в пыли следы и отпечатки пальцев, выяснили в архивах имена владельцев и арендаторов здания. Полиция сволокла бы громилу в черном в участок, где бы ему живо развязали язык. Настоящие копы не побежали бы в ближайшую кофейню, а потом домой к подруге, чтобы проводить экспертизу вещественных доказательств с помощью вощеной бумаги. Ладно, в кофейнях и копы бывают, но они скорее послали бы туда новичка за кофе и пончиками, а в доме поставили бы охрану. И уж наверняка им бы не составило труда выяснить номер грузовика, а по нему нужный адрес. Не то что мне.
И самое важное – настоящий специалист по разгадке преступлений не испугался бы того, что его телефон попал к негодяям, которые теперь его ищут. Настоящие полицейские – это машины для превращения кофе в разгаданные преступления. Я же был машиной для превращения кофе в звенящие, как струны, нервы.
– Хантер! – донесся из мрака голос Джен, и мои нервы задребезжали.
– Что?
– Похоже, кто‑то оставил тебе послание.
Она появилась, щурясь и держа конверт, к которому прилепился обрывок пыльного серого скотча. Конверт светился белым в полумраке, и на нем выделялись написанные красным маркером буквы: Х‑А‑Н‑Т‑Е‑Р.
Ее зеленые глаза расширились, зрачки в сумраке выглядели огромными.
– Это было приклеено липкой лентой к стене. Как раз там, где находились коробки.
Я нервно проглотил слюну и протянул руку. Раньше я видел, как Мэнди набрасывает заметки во время тестирования, почерк у нее был наклонный, торопливый и нечитабельный. Однако мое имя было начертано на конверте с неумолимой четкостью.
– Ты не собираешься его вскрывать?
Я медленно вдохнул и опасливо разорвал бумагу, не зная точно, из‑за чего нервничаю. Контактный яд? Пиковый туз?
Это были два пригласительных билета.
Я тупо пялился на них, пока Джен не выхватила один из моей руки и не прочитала вслух.
– Тебя приглашают на прием, устраиваемый «Хой Аристой», журналом для миллионеров. Хм… Сегодня вечером.
Я прокашлялся.
– Это не почерк Мэнди.
– Я так и не думала.
– Они знают мое имя.
– Конечно знают. Они позвонили кому‑то из твоих друзей, который увидел на экране твое имя и ответил: «Привет, Хантер!» Потом они звонят по следующему номеру и говорят: «Привет, я друг Хантера…» и просят твой домашний номер и так далее.
Я кивнул. Конечно, мало‑помалу они выкачали из телефона всю мою подноготную. Эти финны проделали чертовски хорошую работу, превратив прибор в центр моей жизни, наполненный именами моих друзей и их номерами, моими любимыми МР3‑мелодиями и снимками, – оттуда можно извлечь больше, чем из ящика моего письменного стола.
Я вернул ей билеты.
– И что все это значит?
– Меня спрашиваешь? Ты когда‑нибудь слышал о «Хой Аристой»?
В моем сознании всплыло какое‑то смутное воспоминание.
– Что‑то вроде элиты или как‑то так. Новейший журнальчик для денежных мешков. Перевод деревьев на бумагу. Кажется, Хиллари Дефис делала для них рекламу.
Джен взяла билет двумя пальцами, перевернула его и кивнула.
– Сдается мне, они именно те, за кого себя выдают.
– Ты о чем?
– О приглашении. Думаю, нам нужно пойти.

Глава двенадцатая

– Туда?!
– Мы должны пойти, Хантер.
Я оторопело уставился на нее.
– Слушай, они уже знают твое имя и наверняка могли бы выяснить гораздо больше, если бы захотели.
– Ну и дела! Час от часу не легче.
– Но, судя по этим билетам, пока узнали не много. Их больше волнует, как далеко ты готов пойти, чтобы вычислить их.
– О чем ты говоришь?
Джен провела меня в глубину пустого дома и указала место, которого мои не приноровившиеся глаза не увидели.
– Они оставили конверт здесь, на том самом месте, где лежали коробки. Прикинули, что, если все это тебя крепко зацепило, ты непременно вернешься сюда в поисках Мэнди и кроссовок. Поэтому и оставили послание. Хочешь узнать больше? Пожалуйста – шоу состоится сегодня вечером.
– Ага, чтобы я пришел и избавил их от дальнейших хлопот с поисками.
– Очень умный ход с их стороны, – кивнула она. – Потому что это лучший способ выяснить, кто они такие.
– Это лучший способ пропасть бесследно, как Мэнди.
Джен скрестила руки, устремив взгляд на сиротливо пустые стены.
– Да, это не исключено. Поэтому мы должны поступить так, как они не ожидают.
– А как насчет того, чтобы вообще туда не ходить? Ручаюсь, они этого не ожидают.
– Или, может быть…
– Джен повернулась и коснулась моих волос, отвела в сторону прядь моей длинной, зачесанной на сторону челки. Она коснулась моей щеки, и я почувствовал под кончиками ее пальцев биение собственного сердца.
– Лысый видел тебя только несколько секунд, – сказала она. – Думаешь, узнает, если увидит снова?
Я попытался говорить так, будто прикосновение Джен не оказывает на меня никакого воздействия:
– Конечно. Ведь мы только что узнали, что люди – это машины для превращения кофе в распознавание лиц.
– Да, но здесь было довольно темно.
– Он видел нас на лестнице в солнечном свете.
– Но там свет слепил и у тебя не было твоей новой прически.
– Моей новой чего?
– В приглашении на вечеринку говорится: «Одежда парадная, предпочтительно в черном». Бьюсь об заклад, в смокинге ты будешь выглядеть совсем по‑другому.
– Бьюсь об заклад, если мне еще физиономию намять, то уж точно буду выглядеть по‑другому.
– Брось, Хантер. Неужели ты не хочешь преобразиться?
Пальцы Джен взяли меня за подбородок, мягко повернув голову так, чтобы можно было посмотреть на меня в профиль. Ее взгляд задержался, настолько сосредоточенный, что я почти физически ощущал его. Я повернулся и заглянул ей в глаза, и словно что‑то вспыхнуло между нами в темноте.
– Я думаю – короче и светлее, – заявила Джен, удерживая мой взгляд. – Знаешь, я спец по части окраски.
Я медленно кивнул, так что кончики ее пальцев скользнули по моей щеке. Она опустила руку и снова посмотрела на мои волосы. Как всякий мало‑мальски серьезный фирмоненавистник, Джен наверняка стригла и красила свои волосы сама. Я представил, как ее пальцы массируют мой влажный череп, и понял, что спорить больше не о чем.
– Что ж, – сказал я, – если им хочется, они все равно найдут меня, рано или поздно.
– А раз так, – Джен улыбнулась, – то лучше выглядеть на все сто, когда это случится.
– Что ты обычно надеваешь на официальные вечеринки?
– Официальные? Все, что угодно, без галстука. У меня есть рубашка с воротником под Неру. Она и черный пиджак, я думаю.
– Ну да, как раз в твоем духе. Нет уж, чтобы получился не‑Хантер, мы идем за бабочкой.
– За какой еще ба…?
– Это недалеко.
Мы зашли в хорошо известный магазин, ассоциирующийся с парадами в День благодарения и фильмами с Санта‑Клаусом. Вообще‑то, местечко не из тех, куда ходят за покупками люди вроде меня и Джен. Но, как я понял, в этом‑то и была фишка. Мы делали покупки для не‑Хантера.
Этот чувак, не‑Хантер, носил галстуки‑бабочки. Он предпочитал хрустящие, накрахмаленные белые сорочки и изысканные шелковые жилеты. Не‑Хантер, похоже, не знал, что снаружи лето. Да и откуда ему знать, если он переезжал из одной денежной тусовки в другую на лимузине с кондиционером. Такому самое место на вечеринке у этих «Хой Аристой».
И уж конечно, в облике не‑Хантера нет ничего, что могло бы связать его с тем Хантером, сотовый телефон которого попал в чужие руки.
Короче, чтобы выследить «антиклиента», мне предстояло превратиться в «антисебя».
Однако настоящий я пытался сопротивляться. Особенно при виде ярлычка с ценой.
– Ого. Здешние пиджачки тянут на тысячу баксов.
– Да, но мы можем в понедельник все вернуть и получить деньги обратно. Модные фотографы все время так делают. У тебя ведь есть кредитка?
– Есть.
Мне этот план – взять вещь с возвратом – казался слишком уж рискованным, но у инноваторов обычно напрочь отсутствует ген оценки риска. Джен в каком‑то трансе бродила по проходам между полками и вешалками, ее пальцы пробегали по материалу дорогущих тканей, совершенно не похожих на все то, что составляло обычную одежду племени жителей Нью‑Йорка.
Остановившись, она покрутила стенд со сногсшибательно дорогими галстуками‑бабочками, и тут ее радар уловил гудение моих натянутых нервов.
– Расслабься, Хантер. У нас еще четыре часа до официального начала вечеринки, значит, пять, прежде чем кто‑нибудь придет. В нашем распоряжении целый день на то, чтобы тебя одеть.
– А как насчет того, чтобы одеть тебя, Джен?
– Я думала об этом. – Она кивнула, вздохнув. – Если мы заявимся вместе, нас будет слишком легко узнать. Так что я поищу, пожалуй, какой‑нибудь альтернативный вариант маскировки.
– Стоп! Разве мы не вместе идем?
– Вот смотри: по‑моему, неплохо.
Она вытащила двубортный пиджак, имеющий фактуру шероховатой гибкой бумаги – блестящая черная синтетика, которая вбирала свет из помещения.
– Вау, супер!
– Ты прав. Как раз в твоем стиле.
Она задвинула пиджак обратно.
– Нам нужно что‑то, что не особо стильное. Не очень броское.
– В смысле? Ты считаешь, что я чересчур выпендриваюсь?
Джен отвернулась от полок и поймала мой взгляд.
– Как раз в меру, – смеясь, промолвила она и двинулась дальше вдоль рядов мужской одежды, предоставив мне размышлять над ее словами.
А кончилось тем, что я задержался перед тройным зеркалом и, увидев себя в нескольких непривычных ракурсах, пришел в ужас. Неужели эта убогая рожа и есть я? Быть того не может, и такой лопоухий! И профиль не мой, и с чего это моя рубашка так измялась на спине?
Лишь потом я обратил внимание на то, во что одет. Выходя на охоту за крутизной, я обычно становлюсь невидимым в вельвете, спортивном прикиде или великолепии сухой чистки, однако сегодня утром подсознательно скользнул в свою реальную одежду. Вельвет без бренда заменили свободные черные брюки, вместо обычной великоватой, цвета высохшей жвачки футболки появилась светло‑серая майка, под открытой черной рубашкой с воротом. Неудивительно, что мои родители это заметили, но они каким‑то манером еще и прочли эти знаки, что вылилось в совершено неожиданный для меня вопрос мамы о Джен, сильно ли она мне нравится.
Неужели я так очевиден для всех? Может быть, я действительно слишком нарочит?
– Я думаю, это подойдет. – Джен появилась за моей спиной, отразившись разом во всех зеркалах.
С одной ее руки свисали вешалки. Я забрал их у нее, словно возвратившись во время, когда мама брала меня за покупками, и точно так же сомневаясь в результате.
– А ты уверена, что нам не следует замаскироваться под официантов или что‑то в этом роде?
– Ага, правильно. Как в «Миссия невыполнима». (Под этим она имела в виду телевизионное шоу, а не кинематографический бренд, так что это название я пропустить могу.)
Она привстала, взъерошила мне волосы, проверила угол в зеркале и улыбнулась.
– Посмотри на себя в последний раз, Хантер. Сегодня вечером ты себя не узнаешь.

Глава тринадцатая

– Будет щипать, – сказала Джен.
Так оно и вышло. Еще и жгло.
Кислотный отбеливатель – великий разрушитель. Понимаете, каждый из ваших волосков защищен внешним слоем, который называется кутикулой и содержит пигмент, придающий волосам цвет. Цель осветления заключается в том, чтобы разрушить эти кутикулы настолько, что выпадает весь пигмент. Дело быстрое, но грубое, как содрать или продырявить оболочку. После этого, когда вы продолжаете краситься, часть краски смывается всякий раз, когда вы принимаете душ. Так сказать, вытекает в дырки.
Я знал все это, но только теоретически, потому что всегда подкрашивал волосы темнее, а не осветлял. Так что когда Джен начала втирать мне в волосы кислоту консистенции зубной пасты, я оказался к этому не готов.
– Жжется!
– Я предупреждала.
– Да, но… ой!
У меня было ощущение, будто тысячи комаров впились в мою голову. Как будто мои волосы подожгли.
– Ну как?
– Как будто… кислоты на голову налили.
– Прости, я использую раствор максимальной концентрации. Нам нужно быстрое и радикальное преобразование. Но не бойся, в следующий раз будет не так больно.
– В следующий раз?
– Ага. После первой процедуры осветления кожа будет уже не такой чувствительной.
– Отлично, – кисло пошутил я. – Давно мечтал избавиться от некоторых тамошних нервных окончаний.
– Тяжело в учении, легко в бою.
– Как в бою – это точно.
Она накрыла мне голову куском алюминиевой фольги, сказав (бодрым тоном), что так будет горячее, но это нужно для ускорения химической реакции, после чего вытащила еще один стул и уселась напротив меня.
Мы находились на кухне у Джен, маленькой, но явно представлявшей собой рабочее место знатока поварского дела. Кастрюли и сковородки свисали с потолка, слегка звякали на ветерке от вытяжного вентилятора, который работал, чтобы удалить запах осветлителя. Недавно приобретенный наряд не‑Хантера стоимостью в две тысячи долларов висел среди сковородок все еще в пластике, дававшем слабую гарантию того, что оплата моего следующего счета по кредитной карте не убьет меня.
Джен жила здесь вместе со своей старшей сестрой, которая пыталась пробиться на поприще шеф‑повара десертов. Многие из почерневших чугунных сковородок наводили на мысль о бисквитах с миндальными орехами и кокосом и о маленьких тонких сладких пирожных. Имелся и набор сит для просеивания муки до состояния тончайшего порошка.
Кухня была в стиле ретро, а может, ни в каком не стиле, а просто старая. Стул, на котором я сидел, представлял собой винтажный образец из винила с хромом, под стать зеленому в золотую крапинку столу из огнеупорной пластмассы «Формика». Холодильник тоже относился к эпохе 60‑х годов, с ручкой из нержавеющей стали в виде гигантского спускового крючка.
Кислота мало‑помалу разъедала мой скальп, и наконец я поймал себя на том, что мне отчаянно нужно отвлечься.
– А давно у твоей сестры эта квартира?
– Это еще от родителей, они здесь начинали. Мы все жили здесь, пока мне не исполнилось двенадцать, но они сохранили ее и после Дня Тьмы.
– Дня Тьмы?
– Когда мы переехали в Джерси.
Я попытался представить себе, как здесь проживала целая семья, и к неприятному ощущению растворения скальпа добавился противный звоночек клаустрофобии. В стороне от кухни были две маленькие комнатки с окнами в вентиляционную шахту. И это вся квартира!
– Вы здесь вчетвером жили? Но после такой тесноты Нью‑Джерси должен показаться неплохим местом.
Джен сделала вид, что ее сейчас стошнит.
– Ну да, как же! Хорошим для моих родителей. Все вокруг там считали меня типа помешанной, с фиолетовыми прядями в ирокезе и прикиде домашнего пошива.
Я вспомнил свой собственный великий переезд.
– Вы, по крайней мере, переехали не так далеко – ты могла сюда наведываться.
Она вздохнула.
– Может быть. К тому времени, когда мне исполнилось четырнадцать, мои друзья с Манхэттена списали меня в отстой. Как будто я превратилась в девчонку из Джерси, и все такое.
– Понятно.
Я вспомнил, как по приходе заглянул в комнату Джен, типичную берлогу инноватора. Обстановка, по большей части подобранная на улице, на полке завалы тетрадей, дюжина незаконченных выкроек на бумаге и ткани. Одна стена увешана вырезками из журналов, другая сплошь покрыта коллажами из найденных на улице фотографий. На третьей красовалась разрисованная под баскетбольную площадку доска объявлений, на которой магнитики в форме букв «X» и «О» поддерживали изображения игроков, мужчин и женщин.
Кровать находилась на верхнем уровне, так что под ней имелось место для письменного стола, на котором поблескивал ноутбук, а над ним, на стенке, беспроводной концентратор. Короче, отчаянный бардак обиталища крутой девчонки, старающейся скомпенсировать потерянные годы.
– А когда ты вернулась?
– В прошлом году, как только меня отпустили. Но знаешь, трудно вернуть ощущение того, что ты в струе, посте того как оно потеряно. Это все равно как идешь по улице, вся из себя прикинутая, в ушах наушники, ловишь кайф от клевой музыки и вдруг спотыкаешься и летишь на тротуар. Только что была все такая крутая, и тут… все на тебя таращатся. Ты снова в Джерси.
Она покачала головой:
– Так больно?
– С чего ты взяла?
– Ну а с чего бы еще ты зубы стиснул.
– Долго еще?
Джен покачала обеими руками, словно взвешивая в них невидимые предметы.
– От тебя зависит. Мы можем прекратить в любой момент, хоть прямо сейчас. Но каждую секунду боль делает твои волосы светлее, а значит, столкнувшись сегодня вечером с плохими дядями, ты будешь тем меньше похожим на себя, чем дольше потерпишь.
– Значит, вопрос стоит так: боль сейчас или боль потом.
– Вот именно.
Она потянула гигантскую ручку холодильника, вытащила пакет молока, нащупала со звоном над головой миску и налила молока туда.
– Это когда тебе будет невмоготу.
– Молоко?
– Оно нейтрализует отбеливатель. Это как будто на твоей голове язва.
– Точное сравнение.
Я взял себя в руки, глядя, как успокаивается поверхность молока. Чем белее, тем лучше, безопаснее. Правда, отбеливание – процесс долгий и горячий.
– Отвлеки меня еще, – попросил я.
– Ты вырос в городе?
– Нет. Мы переехали сюда из Миннесоты, когда мне было тринадцать.
– Ха, как я, только наоборот. Каково это было?
Я пожевал губу. Признаться, это был опыт, о котором я предпочитал не распространяться, но говорить‑то что‑то надо.
– Ну, мне пришлось разуть глаза.
– В смысле?
Тоненькая струйка отбеливателя стекла по шее. Я поежился и потер кожу.
– Брось, Хантер, ты с этим справишься. Станешь одним из перекисного племени.
– Я уже становлюсь одним из перекисного племени.
Она рассмеялась.
– Ты просто говори со мной, и все. На чем мы остановились?
– Ладно. Дело вот в чем: у себя в Форт‑Снеллинг я был довольно популярен. Имел успехи в спорте, уйму друзей, учителя меня любили. Мне казалось, что я крутой. Но в первый же день в Нью‑Йорке оказалось, что я самый отстойный парень в школе. Я одевался в торговых центрах, слушал то, что крутили у нас в Миннесоте, и не представлял себе, что люди в других местах жили как‑то по‑другому.
– Ой.
– Нет, это ой‑ой‑ой! Это было больше похоже на… будто тебя вдруг стерли резинкой.
– Звучит невесело.
– Да уж.
Мой голос слегка дрогнул, откликаясь на жжение на голове.
– Но как только я понял, что дружить со мной никто не станет, проблемы отступили. Понимаешь?
Она вздохнула.
– Очень даже понимаю.
– Так что стало вроде бы и интересно. В Миннесоте у нас было, наверное, четыре основные клики: ковбои, спортсмены, чокнутые и социалы, а стоило мне оказаться в этой новой школе, как выяснилось, что там наберется штук восемьдесят семь различных племен. Я понял, что вокруг меня существует чертовски огромная коммуникационная система общения, каждый день с одеждой, волосами, музыкой, сленгом посылается миллиард закодированных сообщений. Я стал наблюдать, пытаясь взломать код.
На этом месте у меня вырвался вздох. Я моргнул. Башка решительно плавилась.
– Продолжай.
Я попытался пожать плечами, что добавило к обычной боли некоторое количество своеобразных ощущений.
– Спустя год наблюдений я перешел в старшеклассники, и мне пришлось изобретать себя заново.
Она немного помолчала. Я не собирался особо вдаваться в детали и задумался, уж не стала ли кислота просачиваться мне в мозг, делая его пористым.
– Вау!
Она взяла меня за руку.
– Ну и жуть!
– Ага, противно было до обалдения.
– Что и сделало тебя охотником за крутизной, так?
Я кивнул, отчего вторая маленькая струйка кислоты потекла по моей спине. Теперь мой скальп потел, струйки, медленные и жгучие, сползали, как текущая лава, какую можно увидеть по одному кабельному каналу, где частенько показывают дикую природу, экспериментальные самолеты и вулканы. Напрягшись, мне удалось убрать из головы этот отвлекающий образ.
– Я начал фотографировать на улице, стараясь разобраться в том, что в струю, а что нет, что продвинуто, а что отстой – и почему. Ну вот, это стало у меня своего рода пунктиком, чуть ли не биологической потребностью. Но просто смотреть мне было мало, я пытался выразить свое понимание в заметках на своем сайте. Так продолжалось три года, а потом на сайт зашла Мэнди, познакомилась с моими соображениями и прислала мне сообщение на ящик: «Ты нужен клиенту».
– Понятненько. Хеппи‑энд.
Я бы и рад согласиться, но в данном случае мое представление о счастливом конце состояло в том, чтобы окунуть башку в ведро с молоком, в ванну с молоком, в плавательный бассейн из мороженого.
– Наверное, поэтому у тебя такая длинная челка, – сказала Джен.
– Что?
– Я все думала о твоих волосах. Казалось странным, что ты, хоть и охотник за крутизной, прячешь свое лицо под этой челкой. – Джен потянулась ко мне и убрала очередную струйку лавы со лба раньше, чем та успела влиться в мой левый глаз. – Но теперь поняла. Переехав сюда из Миннесоты, ты растерял уверенность в себе и подсознательно начал прятаться. И в каком‑то смысле продолжаешь скрывать часть себя.
Я прокашлялся.
– Ты думаешь, что моей челке недостает уверенности?
– Я думаю, ты, наверное, все еще боишься, как бы снова не растерять крутизну.
Тут я почувствовал, что краснею. Кухонька вдруг стала очень жаркой и тесной, хотя трудно было сказать, от чего больше: от досады, от смущения или от кислоты на моей голове. Мне хотелось потянуться, сорвать скальп и почесать волдырь от укуса гигантского комара, в который превратился мой мозг. Часть этого жгучего отбеливателя наверняка просачивалась сквозь кожу.
Джен улыбнулась и подалась вперед, пока ее лицо не оказалось в нескольких дюймах. Ее губы сложились в трубочку, и на какой‑то безумный момент мне показалось, что она собирается поцеловать меня. Моя злость растворилась в удивлении.
Но вместо этого она охладила мое влажное лицо легким дуновением.
– Не волнуйся, – тихонько сказала Джен. – Я все устрою. Эти космы обречены.
Я не мог оставаться так близко, поэтому рассмеялся и отвернулся.
Она подождала, пока я не повернулся обратно.
– Мне ли не понимать, Хантер, каково это? Я тоже выпала из струи.
– Ну, это было не совсем то. Ты‑то была круче всех, просто паслась в отстойнике.
– Нет, правда. Не важно, что я там делала, я не могла взломать код. Все девчонки из восьмого класса, наверное, до сих пор помнят меня как недоделанную, которая крапает стишки.
– Да. Это удар! – согласился я, силясь улыбнуться.
Воспоминание о первом годе в этом городе вернуло в мой желудок холодный ком глины, который в то время находился там постоянно и становился тяжелее с каждым шагом, сделанным по направлению к школе. И вот стоило вспомнить то жуткое одиночество, как этот ком возник на прежнем месте, словно только и ждал момента.
Я сделал вдох и усилием воли вернул себя в настоящее, где был крутым. Да, с обожженной башкой, да, преследуемый безжалостными врагам и, да, без сотового телефона. Но все равно крутым, верно?
– Я‑то думал, что алюминиевая фольга на голове должна препятствовать чтению мыслей, – сказал я.
Улыбка Джен вспыхнула на миг и погасла.
– Это не чтение мыслей. Как ты сам сказал, все дело в кодах. Просто я предпочла другой, не тот, что ты.
– Ты хочешь сказать, что используешь свои способности на доброе дело?
– Вместо того чтобы помогать обувным гигантам? Может быть.
Она встала, окунула тряпицу в миску с молоком, подняла (с нее капало) перед моими расширенными глазами, после чего перенесла в район моего затылка.
– Посмотрим, что ты будешь думать о моих способностях после этого.
Я почувствовал, как на смену алюминиевой фольге на мою многострадальную голову опустилось нечто восхитительно прохладное и благотворное, положив конец пытке.
– Ох… – блаженно простонал я.
Несколько тонких струек кислоты еще стекало по моей шее, примешивая досаду к проблескам раздражения от того, что меня прочли, как раскрытую книгу. Одно дело, когда коды взламываешь ты, и совсем другое, когда расшифровывают тебя. Никто не любит смотреть на свои старые фотки.
Однако, увидев себя в зеркале в ванной, я остался доволен результатом.
Тяжело в учении – легко в бою.

Глава четырнадцатая

Я нервно открыл дверь в квартиру моих родителей.
Почему я волновался? Сейчас объясню. Одежда стоимостью в две тысячи долларов на плечиках в моей руке (один неверный шаг, и я не получу денег назад) – раз. Меня преследовал таинственный «антиклиент», который, возможно, уже раздобыл мой адрес, – два. И наконец, моя голова приобрела совершенно новый цвет, о чем напоминала каждая отражающая поверхность между квартирой Джен и моей. Осветленный незнакомец, оторопело взиравший на меня с витрин и окон на протяжении всего пути, похоже, пребывал от этой ситуации в таком же замешательстве, как и я, – три.
– Привет? – окликнул я.
Ну конечно, родители дома, и они с ума сойдут, когда увидят, что я покрасился и постригся. Не то чтобы они будут против – может быть, им даже понравится, – но наверняка пристанут с кучей вопросов. А когда они узнают, что это сделала Джен, новая девушка…
Я поежился.
– Привет?
Ответа не было. Никаких звуков, кроме сугубо технических, типа текущей по трубам воды и гудения соседского кондиционера. Я закрыл дверь, решив, что пока, пожалуй, нахожусь в безопасности. Дому, в котором квартира моих родителей, более сотни лет. Он каменный, прохладный даже летом и всегда порождает ощущение надежности.
В этом смысле понятно, почему действие всякого рода боевиков и триллеров чаще всего разворачивается в пригородах или поселках: подъезды защищены прочными дверями с крепкими замками, окна забраны решетками. Проникновение заметить легко, искать под кроватью нет никакой надобности.
Я посмотрел на часы: до времени, когда мне следовало прибыть на вечеринку, оставалось два часа. Джен придет пораньше, отдельно, для поддержания анонимности. Она даже не сказала, как будет маскироваться, и меня не покидало ощущение, что она сама еще не знала.
Я повесил одежду в своей комнате, пошел в ванную и стал разглядывать себя, изумляясь тому, как осветленный незнакомец зеркально повторяет каждое мое движение.
Как я уже говорил, большинство фирмоненавистников подрезают свои волосы, но это умение не всегда преобразуется в умение подстричь другого человека. Впрочем, Джен неплохо справилась со своей задачей. Стрижка была короткой и строгой, а перекись сделала меня почти блондином. Оставшиеся черными брови выделялись по контрасту на фоне кожи, усиливая каждое выражение. Я был немножко похож на гангстера во французском хитовом боевике, непоколебимо уверенного в себе. Может быть, Джен права и я действительно прятался за своей челкой.
Чудной все‑таки результат – вся физиономия на виду, но я чувствую себя не выставленным напоказ, а, наоборот, хорошо замаскированным. Знай себе перемигиваюсь с незнакомым перекисным блондином. Если уж я не узнаю себя, то как может узнать меня кто‑то другой?
Я принял душ и оделся.
Рассчитывая получить обратно две тысячи долларов, я решил оставить ярлычки на одежде. Это была ошибка, повлекшая за собой болезненные последствия, но поначалу я даже не заметил крохотных пластиковых булавок. Все сидело идеально, с великолепием кроя, присущего дорогой одежде. Черные брюки с классическими складками, в манжетах ослепительно белой сорочки красовались запонки из оникса, подтяжки «Аргайл» подчеркивали плечи. Все так хорошо подошло, причем каждый предмет одежды чуть больше превращал меня в не‑Хантера, укрепляя мою уверенность в том, что сегодня вечером я останусь инкогнито. Не говоря уже об уверенности, что я выгляжу чертовски здорово.
Правда, это ощущение мигом улетучилось, когда я добрался до последнего штриха – галстука‑бабочки. Потому что не знал и даже не представлял, как он завязывается.
Полоска черной блестящей ткани безжизненно висела у меня на шее, не предлагая на сей счет никаких подсказок. Теоретически я много знал о галстуках, но практически – ничего. Галстуки, особенно бабочки, не относятся к элементам прикида, привычным для моего мира мешковатых штанов, футболок и кроссовок. Надо же, вроде продвинутый парень, а чуть дошло до галстуков‑бабочек, снова оказался лохом из Миннесоты!
Посмотрев на часы, я понял: на процесс открытия заново технологии завязывания галстуков, имеющей более чем пятисотлетнюю историю, в моем распоряжении оставалось тридцать минут. На все про все.
Для начала я проклял малый ледниковый период…

* * *

В следующий раз, когда вам придется терпеть муки завязывания галстука на шее, вините солнце.
Каждый корпоративный трутень или ученик частной школы знает, что галстуки являются элементом формы – большинство носит их не потому, что им этого хочется, а потому, что обязаны. Неудивительно, что раньше всех таскать всякое барахло на шее начали люди, у которых не было выбора, – китайские солдаты около 250 г. до н. э. Примерно четыре века спустя обвязывать себе шеи начали римские легионеры – как видно, итальянцы заимствовали у китайцев не только лапшу. История учит, что люди начали носить галстуки не только по принуждению примерно пятьсот лет тому назад.
Потом кругом резко похолодало.
Солнце начало чадить, испуская все меньше и меньше тепла. Медленно, но верно наступал малый ледниковый период с серьезными последствиями. Ледники съели города во Франции, вся Голландия помешалась на коньках, а в Гренландии вымерли викинги. Они просто перестали размножаться в такую холодину.
И все начали носить шарфы, дома и на улице.
Естественно, рано или поздно какому‑то инноватору надоел этот ледниковый прикид, и он начал экспериментировать со своим шарфом, делая его все тоньше и уже, придумал оригинальный способ завязывания. И это стало повальным увлечением: полагаю, люди нашли чем заняться во время долгих холодных зим. Последовал фейерверк открытий – изобрели великое множество типов и моделей, а способов завязывать галстук только в одном из изданий девятнадцатого века перечислялось семьдесят два.
К счастью для вас и для меня, солнце вернулось, стало теплее и проще.
В наше время счастливчики ухитряются надевать галстуки только на свадьбы, похороны и собеседования при приеме на работу. Последние существующие узлы – это Виндзор, полувиндзор и галстук‑самовяз. И только три основных типа галстуков – бабочка, ковбойский шнурок и обычный. Это пока глобальное потепление вселяет надежду, что окончательное избавление от удавки – лишь вопрос времени.
Однако, пока этот счастливый день не наступил, всегда можно воспользоваться справочной службой Нью‑Йоркской публичной библиотеки.

* * *

– Алло? Мне нужно узнать, как завязывать галстук‑бабочку.
– Да, у нас есть книги по этикету и ухаживанию.
– Вообще‑то у меня нет времени для книги. Мне нужно узнать сейчас.
Я сверился с часами на кухне.
– Мне нужно выходить через двадцать шесть минут.
– Минуту, пожалуйста.
Пока она отправилась за пособием (хотелось верить, предназначавшимся для «чайников»), я перенес домашний телефон к зеркалу в ванной. С сотовым телефоном Мэнди было бы проще, но казалось неэтично использовать оплаченные ею минуты. Проблема состояла в том, что спиральный телефонный провод пришлось растянуть до предела: он сопротивлялся подобному обращению, и приходилось опасаться того, что стоит мне, забывшись, отпустить аппарат, и провод втянет его обратно на кухню с сокрушительной для линолеума скоростью.
Я надежно закрепил его между шеей и плечом, изготовившись к бою.
Не пробуйте делать это дома.
– О'кей, сэр. Пост или Вандербильт?
– Не понял?
– Книгу Эмили Пост по этикету или Эми Вандербильт?
– Пост, наверное.
– О'кей, первое, что нужно помнить, – это все равно что зашнуровывать туфли.
– Но вокруг шеи.
– Верно. Во‑первых, галстук должен свисать свободно, один конец длиннее, чем другой. С этого момента я буду называть его длинный конец.
– Хорошо.
Это не слишком трудно.
– Теперь пропустите длинный конец над коротким и верните его назад через петлю. Слегка подтяните узелок вокруг шеи. Будет гораздо легче, если вы представите, что шнуруете туфлю.
– Хм…
У меня перед глазами всплыл устрашающе сложный «солнечный» метод шнуровки Джен, и я мигом выбросил из головы все мысли о кроссовках.
– Ладно, понял.
– Теперь сложите нижний висящий конец вверх и налево. Убедитесь, что несложенный конец свисает вниз поверх бабочки. Понятно?
– Да…
– Теперь образуйте угловую петлю коротким концом галстука, который должен перекрещивать левый. Потом опустите длинный конец и пропустите в эту горизонтальную петлю. Улавливаете?
– Нет… да.
– Теперь поднесите правый указательный палец, направленный вверх, к нижней половине свисающей части. Потяните концы вперед и мягко стяните вместе так, чтобы позади сформировалось отверстие.
– ?
– Потом пропустите получившуюся петлю через узел позади передней петли.
– Постойте, сколько же там теперь петель?
Она умолкла, очевидно, чтобы посчитать.
– Две плюс петля вокруг вашей шеи. Вам нужно быть готовым завязать узелок потуже, регулируя концы их обеих.
– Мне кажется, это…
– Эмили пишет: «Помните о том, чтобы выразить вашу индивидуальность. Он не должен быть слишком идеален».
– О, жаль, что вы не сказали мне об этом раньше. Может быть, нам нужно начать заново.
– Ну, может быть, сойдет и идеальный.
– Не настолько.
– Хорошо.
Шелест страниц.
– Во‑первых, набросьте галстук на шею так, чтобы оба конца свободно свисали, один длиннее другого. Теперь и далее я буду называть его длинный конец…
И так далее, на протяжении временного отрезка в семнадцать минут, который отныне я пожизненно буду называть «адом галстука‑бабочки». Однако в конце концов и, скорее всего, по собственному волеизъявлению галстук завязался, продемонстрировав степень несовершенства, каковое лишь слегка подчеркнуло мою индивидуальность.

* * *

Я был готов идти, но, вконец измотавшись с этим чертовым галстуком, вспомнил, что так и не поел после завтрака. Опознает меня «антиклиент», несмотря на маскировку, и похитит сегодня вечером или нет, но без сахара в крови я далеко не уйду.
На кухне моя рука задержалась в нескольких дюймах от дверцы холодильника. На холодильнике мигал сигнал оставленного сообщения на автоответчике моих родителей. Я выругал себя за то, что не проверил раньше. Обычно никто не звонил мне на домашний телефон, но, поскольку мой сотовый телефон пропал, кто‑нибудь мог позвонить мне на родительский номер.
Когда я нажал кнопку, голос моей матери продекламировал это жизнерадостное, волнующее послание.
«Я надеюсь, что ты прослушаешь это, Хантер. Хорошая новость. Какой‑то парень позвонил мне и сказал, что нашел твой телефон. Я не знала, что ты его потерял. В общем, он был очень мил. Сказал, что будет сегодня днем ближе к центру и занесет мне его в офис. Увидимся вечером». Гудок.
Я схватил телефон и набрал номер ее офиса, один из немногих номеров, которые я помнил наизусть. Ответил ее помощник.
– Она уже ушла.
– А не заходил ли человек, незнакомый человек, чтобы передать ей кое‑что?
Он рассмеялся.
– Расслабься, Хантер, он заглядывал. Действительно, приятный малый. Передал твоей матери телефон, она отдаст его тебе дома. Ох уж вы, ребята, с вашими трубками.
– Когда он заходил?
– Хм… сразу после ланча.
– А с ней все в порядке? Она не пошла с ним куда‑нибудь?
– Конечно, с ней все в порядке. Пошла куда‑нибудь? Ты это о чем?
– Ничего. Так просто… Спасибо.
Я положил трубку.
Должно быть, он зашел в офис, чтобы посмотреть на нее. Потом снаружи дождался, когда она выйдет и направится домой. Увязался следом, завязал разговор, выждал, когда они окажутся одни… Возможностей уйма, мама всегда ездит домой на метро. А может быть, они подстроили кражу сумочки, чтобы собрать побольше информации. Возможно, что они уже захватили мою маму, как и Мэнди. И даже если они лишь охотились за ее бумажником, они определенно заполучили ее адрес, не говоря уже о…
Во входной двери звякнул ключ.

Глава пятнадцатая

Дверь квартиры распахнулась, и мы в ужасе уставились друг на друга.
Я пришел в себя первым, учитывая то, что это на самом деле была мама. Ее не захватили в заложницы, не приставили нож к горлу – просто мама.
А вот у мамы глаза на лоб полезли. Несколько мгновений она таращилась на меня, потом воззрилась на свои ключи, на номер на двери квартиры, а потом снова на меня.
– Хантер?!
– Привет, мам.
Пакет из магазина шлепнулся на пол и, когда его содержимое утряслось, завалился набок. Она сделала несколько шагов вперед, разинув рот и вглядываясь в мой роскошный наряд за две тысячи долларов с черным галстуком.
– Боже мой, Хантер, это ты? Что случилось?
– Я решил сменить имидж.
Она растерянно моргнула.
– Черт! Ну ты даешь!
То, что мне удалось сподвигнуть маму на ругательство, вызвало у меня невольный смешок.
Она сделала еще несколько шагов, качая головой, и, потянувшись, коснулась моих платиновых волос.
– Не переживай, ничего страшного.
– Выглядит совсем неплохо. В общем‑то, ты выглядишь прекрасно, но…
Моя рука поднялась к бабочке. Неужто узел уже перекосило?
– Что «но»?
– Ты почти не похож… на себя.
На последнем слове ее голос дрогнул, за одну ужасную минуту матушка ухитрилась преодолеть весь путь от ругательства до слез. Ее глаза влажно заблестели, губы задрожали, и она натурально захлюпала носом.
Я перепугался.
– Мама!
– Прости.
Она положила руку на мое плечо, другой прикрыла свои глаза. Ее плечи дрожали.
– Что‑то случилось? Что я?..
Она посмотрела на меня, и я понял, что она смеется, да так, что вся сотрясается от беззвучного хохота.
– Прости, Хантер, но ты выглядишь совсем по‑другому.
Я вздохнул с глубоким облегчением. – Ну, мы собрались сегодня на вечеринку, – пояснил я. – Она типа официальная, поэтому мы с Джен перетерли этот вопрос и решили, что было бы прикольно… короче, принарядиться.
– Это Джен поработала над твоими волосами?
– Ну… да.
Она прокашлялась, улыбаясь сквозь слезы.
– Ты выглядишь потрясающе. Когда ты научился завязывать галстук?
– Недавно. – Я посмотрел на часы. – Прости, ма, мне пора на вечеринку. Это не близко.
– Конечно.
Она кивнула, шок наконец отпустил ее. Потом мама хихикнула.
– Правда, папе я пока говорить не буду. Жду не дождусь завтрашнего утра. Ой, постой, чуть не забыла.
Она полезла в свою сумку.
– Этот обаятельный молодой человек…
– Да, я все знаю об этом человеке.
Мой телефон был извлечен на белый свет и с удовольствием привычно лег мне в руку.
– Спасибо, что принесла его мне. Этот приятный парень не задавал каких‑нибудь странных вопросов или что‑то такое?
– Ну, нет. Сказал только, что нашел его в Чайна‑тауне.
– Лысый?
Мама прищурилась.
– Нет. А должен был?
– Или женщина с серебристыми волосами и инопланетянином вот здесь?
– Хантер, как именно ты потерял свой телефон?
Я пожал плечами, обещав себе все объяснить потом.
– Просто обронил его, наверное. Спасибо. Рад, что ты в порядке.
– Конечно, я в порядке. – Она улыбнулась и отступила назад, чтобы снова рассмотреть меня. – Мне доводилось переживать худшие вещи, чем твоя перекраска в блондина.
Я не стал говорить ей, что имел в виду совсем другое, просто крепко обнял ее.
– Желаю приятно провести время, Хантер, – сказала она, когда мы отстранились друг от друга.
– И скажи Джен, что я правда хочу с ней познакомиться.
Я улыбнулся.
– Обязательно. Я тоже хочу, чтобы ты с ней познакомилась.
Странно, но я и вправду этого хотел.

* * *

Прием был назначен в Музее естественной истории – готическом замке, раскинувшемся напротив Центрального парка. Живописные природные ландшафты и расположенные там же частные школы, обучение в которых стоит столько же, сколько в крутых университетах, это, конечно, излюбленная среда обитания для «хой аристой», что в переводе с греческого означает «аристократы». Мы, обычные люди, называемся «хой полой».
Я взял такси, стараясь свести к минимуму риск испортить прикид в две тысячи долларов. Долгий летний день наполнил Нью‑Йорк асфальтовыми испарениями, и было бы жарковато стоять на платформе подземки в черной бабочке. Да и нелепо. Мама решила, что я выгляжу хорошо. Я тоже думал, что выгляжу хорошо, но ведь главное – это попасть в струю относительно контекста, а среди обычных «хой полой» я выглядел пингвином.
При всем при этом я был голоден, как волк, потому что короткая, но наполненная впечатлениями встреча с мамой заставила меня напрочь забыть о еде. Оставалось надеяться, что на приеме будут разносить блюда с аристократическими угощениями.
В такси я достал из кармана оба телефона, мой и Мэнди, чтобы, сравнив их, убедиться, что мой действительно вернулся ко мне. Но что это значит? Может быть, его действительно вернул тот славный малый, и никто за мной не охотится? Может быть, детектив Джонсон был прав насчет Мэнди? Может, ее вызвонили поухаживать за приболевшим родственником, а трубку она просто выронила и потеряла? Конечно, для того чтобы все это оказалось правдой, необходимо списать погоню по заброшенному дому на недоразумение. Мы что, случайно нарвались там на психа? Или нам это привиделось? Обоим?
Маловероятно.
И даже эти радикальные теории не объясняют приглашения на прием, устроенный «Хой Аристой». «Антиклиент» реален, и он хочет поговорить со мной. Вероятно, они подбросили мой телефон какому‑то случайному прохожему. Он им больше не нужен, потому что они знают, что я не брошу Мэнди на произвол судьбы (или не устою перед соблазном кроссовок). А потому непременно приду на вечеринку.
Поиграв с кнопками телефона, я решил позвонить Джен.
«Вы звоните по телефону Джен. Оставьте сообщение…»
– Это Хантер. Мне вернули мой старый телефон. Какой‑то парень, не лысый, принес его моей матери на работу. Я не знаю, что это значит. Короче, до встречи. План прежний? Ну все, пока.
Я откинулся на сиденье такси, жалея, что она не ответила, а заодно о том, что оставил такое дурацкое, нескладное сообщение. Я никогда не был фанатом голосовой почты, которая в основном представляет собой большое увеличительное стекло для чего или кого угодно, заставляющего вас нервничать. Но, конечно, у меня не было повода нервничать насчет Джен. Мне вспомнилось, как она все время находила причины оставаться со мной, прикасалась ко мне, не говоря уж о том, что совершенно меня преобразила. Джен определенно мне нравилась.
Но нравлюсь ли я ей? Я потер виски: проблема заключается в том, что, когда ты увлечен (а я был увлечен основательно, чего уж тут), очень трудно понять, какие чувства испытывает к тебе объект увлечения. В конце концов, Джен могла увлечься вовсе не мной, а поисками пропавшей Мэнди, ради приключений. Или решила, что у меня такие приключения каждый день, хоть лопатой греби, а когда узнает, что это не так, будет разочарована. И вообще, насколько это обычно, чтобы девушка красила парню волосы, и говорит ли это что‑то о ее к нему отношении?
Правда, размышляя обо всем этом, я не забывал, что озабоченность этими вопросами вовсе не затрагивает главную на данный момент тему: если маскировка не сработает, «антиклиент» обрушит на мое «эго» куда более серьезные проблемы, чем возможное недопонимание с Джен.
Мне вспомнились фильмы, где напарник говорит: «Мы лезем прямо в западню», на что герой отвечает: «Ага, но как раз этого они от нас и не ждут». Полная чушь, конечно. Капкан ставят именно в расчете на то, что кто‑то в него попадет, верно? Правда, они ожидают темноволосого Хантера в шортах для скейтборда, а не блондинистого не‑Хантера, «пингвина» в вечернем костюме и бабочке.
Я глубоко вздохнул. Мне действительно очень хотелось есть.

* * *

К этому часу музей был уже закрыт для публики, но мраморные ступени, поднимавшиеся к нему по склону холма, еще были усеяны туристами. Вместе с другими приглашенными я двинулся сквозь толпу усталых, загорелых, увешанных камерами приезжих, спеша навстречу благодатной кондиционированной прохладе музея. Представителей нашей тусовки можно было узнать сразу – женщины в вечерних туалетах, мужчины все как один в бабочках. В фойе стоял на задних ногах скелет барозавра, восемьдесят футов высотой, защищающий скелет своего детеныша от скелета тираннозавра. Я вспомнил, как в детстве, бывая здесь, недоумевал, почему все эти костяные чудовища хотят съесть друг друга, хотя с мясом у них явный напряг.
Толпа была достаточно большая, в такой легко затеряться, рой голосов заполнял мраморное пространство, смешиваясь с собственным эхом. Чувствуя себя надежно затерявшимся среди таких же «пингвинов», я двинулся по отгороженному бархатными лентами проходу из фойе в зал млекопитающих Африки.
Это была старая часть музея, относившаяся к тем временам, когда натуралисты ездили в экспедиции, отстреливали там животных, привозили их шкуры и скелеты и делали из них чучела. Современным борцам за сохранение живой природы это, конечно, не по нраву, но, по‑моему, это тоже своего рода сохранение. В центре огромного зала было установлено целое семейство слонов, а вдоль стен тянулись витрины и диорамы: зебры, гориллы и антилопы импалы на фоне раскрашенных африканских пейзажей таращились на людей стеклянными глазами и выглядели парализованными удивлением – словно никто не предупредил их, что находиться здесь можно только в смокингах.
Толпа текла кругами, двигаясь вокруг слонов по часовой стрелке. По манхэттенской традиции вечеринка начинала раскручиваться с опозданием на два часа, и гости еще только разбирали напитки. Это медленное круговое движение предоставило мне возможность заняться наблюдением, высматривая замаскированную Джен, с одной стороны, а с другой – любые признаки «антиклиента».
Я был как на иголках. Маленькие пластиковые булавочки от ярлычков кололись все ощутимее, не говоря о том, что мне так и не удалось привыкнуть к облику блондина, отражавшегося в стекле, отделяющем наш променад от панорамы африканской саванны. Мои глаза устремлялись вслед каждой девушке роста Джен, но ее здесь не было, если только она не прибегла к пластической хирургии. Ну и конечно, когда в поле зрения появлялась очередная лысина, я всякий раз вздрагивал, ожидая, что сейчас на мое плечо опустится тяжелая рука и уведет меня в какой‑нибудь темный угол музея. Короче, я находился среди этой беспечной толпы в таком сильном мандраже, словно знал, что пара спящих львов в угловой диораме вот‑вот оживет.
Чтобы успокоиться, я сделал то, что естественно приходит на ум любому охотнику за крутизной: стал присматриваться к гостям.
Судя по всему, целевой аудиторией «Хой Аристой» являлись молодые богатеи, основная работа которых и состояла в том, чтобы ходить на такого рода приемы. Их имена печатаются жирным шрифтом в колонках светских сплетен, видимо, чтобы все знали, чем они там занимались на прошлой неделе. А эти мероприятия посещают, чтобы оттачивать свои социальные навыки в ожидании времени, когда они, унаследовав трастовые фонды, войдут в попечительские советы музеев, оркестров и оперных трупп и будут посещать еще больше приемов. То и дело вспыхивали камеры, собирая материал для воскресных приложений и задних страниц таблоидов, специализирующихся на сплетнях о знаменитостях. Приходилось признать, что журнал «Хой Аристой» действительно имеет аристократические корни. Если журнал способен арендовать для вечеринки весь Музей естественной истории, значит, за ним стоят серьезные люди, занимающие высокое положение в обществе.
Интересно, читал ли кто‑нибудь из здешних гостей сам журнал и, вообще, что в нем печатают? Инструкции, как носить норковые шубы?
Впрочем, для журнала важнее другое: кто размещает в нем рекламу, а вот от желающих, чтобы их продукция красовалась в журнале «Хой Аристой» для богатеев, наверняка нет отбоя. Тут тебе и агентства недвижимости, и центры избавления от наркотической зависимости, и клиники избавления от лишнего веса и пластической хирургии – известнейшие заведения, от упоминания названий которых я воздержусь. Привлекательность подобных изданий еще и в том, что на каждого читателя, действительно принадлежащего к высшему обществу, приходится сотня жалких подражателей, стремящихся купить разрекламированную сумочку или наручные часы, в надежде на то, что остальные признаки элитарного стиля жизни как‑нибудь последуют за этим сами.
Почему это племя меня особенно раздражает? Не то чтобы я был против социальных слоев – моя работа зависит от их существования. Крутизна, она ведь у всех разная, и продвинутая молодежь, от баскетболистов до диджеев Детройта, подразделяется на элиту и «хой полой», да и внутри этих категорий существуют более тонкие различия. Но здешняя публика была другой. Одно слово – «аристой». Принадлежность к аристократии определяется не вкусом, инновацией или стилем, но тем, что вы по рождению принадлежите к избранной сотне семей Манхэттена. Вот почему у аристократов нет инноваторов. В плане формирования своего нового облика они полагаются на дизайнеров из Парижа и Рима и нанимают помощников среди избранных трендсеттеров, таких как Хиллари Дефис. Верхушка пирамиды крутизны, «хой аристой» пирамиды, – там, где, по сути, должны находиться инноваторы, – срезана, типа как на задней стороне банкноты в один доллар. (Совпадение? Можно обсудить.)
Неожиданно я запнулся, однако мое кисловатое настроение сменилось некоторым оживлением. В нескольких ярдах от меня, перед троицей великолепных бизонов, две приглашенные модели раздавали пакеты с подарками.
Все без исключения, начиная от неприлично богатых людей до анархистов‑взрывателей, обожают халяву. Само собой, я тоже вцепился в бесплатный пакет, хотя, конечно, убеждал себя в том, что делаю это ради того, чтобы посмотреть – не будет ли там какой‑нибудь наводки, позволяющей побольше разузнать о спонсорах этого мероприятия. В конце концов, все подобные вечеринки, куда гостей приглашают по списку, представляют собой мультикорпоративные рекламные акции, и раздача подарков является их неотъемлемой частью. Подарочные пакеты, содержащие бесплатные наборы косметики, популярные журналы, билеты в кино, компакт‑диски, шоколадки и миниатюрные бутылочки с напитками, раздают всем гостям. Главными спонсорами (я могу назвать эти бренды, потому что их по причинам, которые будут объяснены ниже, нет в открытой продаже) являлись сам журнал «Хой Аристой», пряный ром под названием «Благородный дикарь» и новый шампунь, который носил причудливое название «Пунь‑шам». Главным призом в пакете была бесплатная цифровая фотокамера размером не больше старомодной сигаретной зажигалки, разумеется, с логотипом этого шампуня.
Бесплатная цифровая камера в качестве рекламного подарка, а? Я одобрил это кивком.
Но не подарочным пакетом единым жив человек. Я съел шоколадку и огляделся по сторонам в поисках настоящей еды.
Мимо пронесли поднос с шампанским и апельсиновым соком. Схватив сок, я осушил стакан залпом – тут‑то и обнаружилось, что в него изрядно добавили «Благородного дикаря» или, наоборот, – «Благородного дикаря» малость разбавили соком. Мне, правда, удалось не поперхнуться, не закашляться и не разбрызгать напиток, но к лучшему ли это, вопрос спорный. Потому что ром, принятый на голодный желудок, тут же ударил мне в голову. Все сделалось каким‑то размытым, мне вдруг показалось, что узлы галстуков некоторых из моих собратьев‑«пингвинов» далеки от совершенства. То есть не вполне соответствуют канонам, столь внятно изложенным у Эмили Пост. Или Вандербильт? Я не мог вспомнить, у кого именно это являлось дурным тоном.
Мне снова стало не по себе, хотя на сей раз это, возможно, не имело никакого отношения к исчезновению Мэнди, потенциальным угрозам, исходящим от «антиклиента», претенциозности «хой аристой» или даже к тайне отношения Джен ко мне. Дело было даже не в уровне сахара в крови. Дело обстояло гораздо проще.
Я был один как перст.
Никому не нравится быть выставленным напоказ. Как маленькая стайка чучел антилоп, таращившихся на меня через помещение невидящими глазами, я тоже социальное животное. А здесь я стоял в смокинге, держа подарочный пакет и пустой бокал из‑под апельсинового сока, чувствуя себя неприкаянным среди множества людей, которых я не знал и инстинктивно не любил.
Где же Джен? Я подумал, может, позвонить ей, но пока мне нечего было ей сообщить. Вечеринка ничем не отличалась от ей подобных.
Сейчас, пожалуй, я был бы рад хоть мельком увидеть того лысого типа, атлета с погрузчика или футуристку. Прятаться, даже уносить ноги, все интереснее, чем вот так торчать, как идиот, одному. Мне позарез требовалось найти себе некое целенаправленное занятие.
Мимо пронесли еще один поднос с чем‑то похожим на еду, и я последовал за ним.
Поднос вывел меня по короткому холлу к космической секции музея. Передо мной высился планетарий – огромный белый глобус на изогнутых ножках, внушающий трепет, как инопланетный космический корабль. Однако, как это часто бывает в музеях, я думал о еде и плелся за подносом. Перехватить одетого в белое официанта мне не удавалось до тех пор, пока его не обступила маленькая толпа таких же голодных гостей.
Поднос был покрыт экспериментальными суши, всяческими вывертами вроде крохотных башенок из икры и разноцветных щупалец, короче говоря, тем, чем питаются в природе реальные пингвины. Не могу сказать, чтобы в этом воплощалась моя кулинарная мечта, но я схватил пару кругляшей, больше всего похожих на простые рисовые шарики, и сунул один себе в рот. Внутри он тут же взорвался чем‑то солоноватым и рыбным: суши с сюрпризом. Но взрыв меня не остановил, проглотив первый шарик, я взялся за второй.
Мой рот был набит битком, так что когда рядом со мной неожиданно возник наш добрый лысый друг, я не смог даже вскрикнуть.

Глава шестнадцатая

«Мрррф…» – вырвалось у меня с перепугу.
Он пробормотал что‑то невнятное, скользнув по мне взглядом.
Я проглотил рисовый шарик практически целиком.
Он продолжал бормотать, и постепенно я сообразил, что он говорит вовсе не со мной. У его рта маячил тонкий черный микрофончик, а выражение лица было отсутствующим. Бугай разговаривал по телефону с помощью гарнитуры и смотрел сквозь меня.
С осветленными волосами и в костюме «пингвина» я стал невидим!
Я повернулся и сделал несколько шагов. Плотно сжатый комок страха в моем еще пустом желудке медленно растворился, перестав угрожать вытолкнуть назад проглоченный шарик суши. Я продвигался к планетарию, стараясь идти ровно, пока не показалась висящая модель Сатурна размером с пляжный мяч.
Пригнувшись позади планеты, я сосчитал до десяти и стал ждать, когда на виду появится его лысая башка, а с ним еще пять придурков или громил с наушниками и хищными ухмылками. Но он не появился, и я решился выглянуть.
Лысый стоял на том же самом месте, продолжая разговаривать по телефону. Он не был «пингвином»; он был одет в черную униформу службы охраны и буравил взглядом толпу, явно кого‑то высматривая.
Меня.
Я улыбнулся. Маскировка Джен сработала. Он не связал нового не‑Хантера с похожим на скейтбордиста парнем, которого видел сегодня утром.
Однако мне подумалось, что пройти мимо него еще раз – значит нахально искушать судьбу, и я осмотрелся, интересуясь, что да как в других частях помещения. Передо мной, как в раскрытую пасть, вливался в планетарий равномерный поток гостей, а над входом сообщалось, что состоится показ нового рекламного ролика о шампуне, которым меня уже одарили. Пожалуй, это то, что надо: во‑первых, там темно, во‑вторых, за привычным делом мне легче вернуть себе ощущение крутизны. Следить за рекламными объявлениями – это как раз то, в чем я мастак.
Я сделал глубокий вдох, вышел из‑за висящей планеты и решительно направился к планетарию, прихватив по пути бокал с шампанским, реально чувствуя себя мегасуперсекретным агентом.
«Пунь‑шам» оказался чудным, под стать своему названию.
Свет в зрительном зале планетария погас, спинки стульев были откинуты, и мое тело погрузилось в громыхание музейной стереофонической акустической системы. Над головой вспыхнули звезды, кристально ясные, как в холодную ночь в горах.
Появился квадрат света, из глубин вселенной выдвинулся гигантский телевизионный экран.
Клип начался в традиционной манере – модель под душем моет голову шампунем, а потом, когда начинает одеваться, ее мгновенно высохшие волосы рассыпаются пышным, сверкающим каскадом – переливаются так, как этого можно добиться с помощью эффектов освещения. (Где‑то на нижнем уровне рекламной индустрии работают машины для преобразования кофе в световые эффекты.)
Потом появился приятель этой модели: действие рекламируемого шампуня производит на него столь сильнее впечатление, что он путает слова и, желая сказать: «…принимала душ?», произносит: «…помогала муж?»
В ответ она с улыбкой, такой же пустой, как эта шутка, встряхивает волосами.
Дальше они входят в театр, и капельдинер с манерной косичкой, потеряв дар речи от ее ослепительных волос, лепечет: «Я приворожу вас на ваше тесто». (Видимо, вместо «Я провожу вас на ваше место».)
В награду он получает ту же пустую улыбку и очередной взмах шелковистой гривы.
Наконец, они сидят в ресторане, и ее все еще не очухавшийся спутник, вместо того чтобы заказать «вино и крабы», требует у официанта «кино и жабы».
Заканчивается этот ролик показом здоровенного флакона и закадровым голосом:
– «Пунь‑шам»! Увидел – обалдел!
Экран погас, темный планетарий наполнился гомоном, то растерянным, то насмешливым, но тут экран стремительно замигал разными, от темно‑синего до ослепительно красного, цветами. Словно забивая этим странным, заключительным световым аккордом, иголки в мой мозг.
Вспышки прекратились так же неожиданно, как и начались, звезды вернулись, вновь зажегся свет, и публика захлопала.
Из планетария я выбрался, ковыляя, моргая, забыв о лысом парне, об «антиклиенте» и обо всем на свете. Вот что сделал со мной экран со вспышками.
Бокал из‑под шампанского в моей руке оказался пустым, поэтому я схватил с подноса еще один бокал с апельсиновым соком. В голове с бешеной скоростью крутились какие‑то полумысли, как будто кто‑то нажал клавишу перезагрузки моего мозга.
Этот апельсиновый сок оказался еще более приправленным, чем первый, но мне нужна была его холодная реальность в моей руке. Поэтому я продолжал пить его, пытаясь стряхнуть ощущение странности, оставшееся от рекламы «Пунь‑шам», хотя по степени невнятности рекламный клип и название продукта вполне соответствовали друг другу. Мне, однако, не давало покоя одно специфическое ощущение. Как и всякий американец, я много времени провожу у телика, видел чертову прорву рекламных клипов – даже получал деньги за то, что высказывал о них свое суждение. Мне к ним было не привыкать, даже к самым оригинальным, но в этом ролике было что‑то не просто странное, а неправильное. И это касалось не только финала с мигающим экраном: моей профессиональной восприимчивости было нанесено большое оскорбление.
Суть дела в том, что этот клип не выглядел настоящим.
Знаете, бывает вы смотрите по телику кино, а в этом кино кто‑то смотрит по телику шоу, которого на самом деле по телику не показывают, с ведущим, который на самом деле на телевидении не работает, – все придумано и снято специально для этой картины. Этот элемент всегда смотрится ненастоящим, потому что любой американец представляет собой, в той или иной степени, машину для преобразования кофе в просмотр телепрограмм. В этом мы все специалисты. Через две секунды после включения мы уже понимаем, какой видим материал, прошлогодний или снятый в конце восьмидесятых, угадываем и жанр, и производителя, и канал – все это понятно по отложившимся в подкорке деталям, касающимся освещения, ракурсов камеры и качества видеопленки. От нас ничто не укроется, мигом все просекаем.
– Но ведь «Пунь‑шам» настоящий, – произнес я, размышляя вслух.
И тут мне на глаза попалась дверь туалета; ноги сами понесли меня туда. Поставив пустой бокал на раковину, я порылся в подарочном пакете, нашел крохотный бесплатный флакончик с шампунем и выдавил капельку на палец.
Цвет, ярко‑пурпурный, был не совсем обычным, но в остальном жидкость выглядела и пахла как натуральный шампунь. Пустив воду, я растер его в пену – и пенился он как настоящий шампунь. Осветленный незнакомец, явно сбитый с толку, растерянно смотрел на меня из зеркала. Я задумался. Может быть, после всех параноидальных событий сегодняшнего дня я головой повредился или это осветлитель Джен, просочившись под кожу и череп, вызвал разжижение мозгов? Ясно ведь, шампунь настоящий, просто реклама дурацкая.
Я вздохнул и стал мыть руки.
Мыл их, мыл… Пять минут.
Но они остались пурпурными.

* * *

Недаром его так назвали «Пунь‑шам», то есть шампунь наоборот, перевертыш. Не моет, а красит. Вся вечеринка затеяна для того, чтобы окрасить богачей в багрянец и пурпур. Заставить их покраснеть.
– Ну, это уже вообще ни в какие ворота! – сообщил я незнакомцу в зеркале.
Выговорил, вроде, правильно, значит, чувства реальности не утратил. Чувство же голода в подтверждении не нуждалось: у меня от него руки тряслись, а сидевшие в желудке ром и шампанское угрожали головокружением. Нужно срочно поесть.
Я оставил подарочный пакет, на тот случай, если внутри него еще остались ловушки для дураков, забрал только журнал и цифровую камеру. Камера была покрыта «пунь‑шамскими» логотипами и соответственно могла таить в себе потенциальную угрозу, но она была такая маленькая и аккуратная. В общем, чего объяснять – халявный цифровой фотик!
Мои свежеокрашенные пурпурные руки плохо сочетались с нарядом пингвина, поэтому я засунул их в карманы, стараясь выглядеть естественно, а не как человек, который красится дважды в день. Хорошо еще, что чертов «шампунь» не попал на мои осветленные с такими муками волосы.
Я достал телефон, набрал Джен и снова оставил ей сообщение, в сотый раз гадая, где она… Мне страшно хотелось рассказать ей о лысом, о поддельном шампуне и его фальшивой рекламе, а заодно спросить, не обнаружила ли она что‑нибудь сама.
Больше всего мне хотелось узнать о ее соображениях насчет того, зачем «антиклиент» хочет выкрасить людей в пурпурный цвет?
Мимо проплыл поднос с крохотными двухэтажными сэндвичами с семгой. Я проследовал за ним обратно к залу африканских млекопитающих, думая, как бы цапнуть сэндвич, не привлекая внимания к красным рукам.
Лысый был там, где я его и оставил, в проходе между залами, продолжал болтать в свой микрофончик. Я расправил плечи, полагаясь на свою маскировку.
Но тут людской затор заставил официанта остановиться и толпа накинулась на сэндвичи – было очевидно, что скоро от них и духу не останется. Я, в меру пьяный, но страшно голодный, оскалился и решил рискнуть. Выбора не было, пан или пропал!
Я протянул руку и ухватил сэндвич, засунув в рот половину. Как и рисовые шарики, он был пересоленным, ноя продолжал жевать, стоя спиной к лысому.
Никто не обращал на меня никакого внимания. Тыльная сторона моих кистей была не такой красной, как ладони. Я решил взять еще один сэндвич, перед тем как оставлю лысого типа позади.
Оглядев народ, поглощающий семгу, я заметил, что все стоят с напитками. Языки у многих уже заплетались: я слышал, как одна женщина заговорила на «пунь‑шамский» манер:
– Поросшие у них покуски. (Вместо «хорошие у них закуски».)
Ее собеседники покатились со смеху.
Конечно, гости потихоньку набирались. Соленая еда вынуждала всех налегать на напитки. «Благородный дикарь» наличествовал повсюду, и теперь по залам стали гулять вспышки – многие пустили в ход камеры из пакета.
Жадно кусая бутерброд, я все же приметил, что дареные камеры работают как‑то по‑особенному: перед каждой основной вспышкой зажигался и гаснул красный огонек, словно подмигивал сатанинский глаз. И сами вспышки отличались от обычных. Они были разноцветными, пульсировали то красным, то синим, совсем как тот рекламный экран. Очень скоро пульсировать стала и моя голова. Может быть, вся эта вечеринка задумана как гигантская ловушка?
Нет. Должно быть, это игра моего голодного воображения. Вот слопаю еще один сэндвич и буду в порядке.
Когда я потянулся за ним, в мои ноздри проник знакомый запах.
– Мама? – тихо произнес я, узнав один из разработанных ею ароматов, развернулся с сэндвичем в пурпурной руке и оказался лицом к лицу с Хиллари Уинстон Дефис Смит.
Она заморгала, переводя взгляд с пурпурной руки на мое неожиданно побледневшее лицо, и, хоть и не сразу, но с роковой неизбежностью пришла к изумленному узнаванию.
– Хантер? – пробормотала она.
– Заслужила медаль за догадливость, – ответил я.

Глава семнадцатая

– Это ты! – вскрикнула Хиллари. Несколько ее друзей обернулись в мою сторону, возможно ожидая увидеть какую‑нибудь мелкую знаменитость или давно не появлявшуюся кузину из клана Уинстон Дефис Смит.
– Э, привет, Хиллари, – промямлил я, мысленно повторяя как заклинание: «Только не по имени! Только не по имени!»
– Хантер, боже мой! Тебя не узнать! Совсем другой человек!
Лысый тип находился напротив меня, нас разделяло всего несколько ярдов, а Хиллари выкрикивала мое имя.
– Ну, не так уж сильно я изменился.
«Не упоминай волосы!»
– В общем, да. Что ты сделал со своими волосами, Хантер?
Я почувствовал, как взгляд лысого малого остановился на мне, как он оценил мои рост и телосложение, сопоставил это с моим часто упоминаемым именем (в настоящее время тридцать вторым в списке популярности) и, наконец, с волосами.
– Тебе действительно стоит почаще заниматься собой, – сказала Хиллари, и выражение ее лица добавило еще одну пугающую мысль ко всем прочим и без того метавшимся в моей голове: похоже, на Хиллари Дефис снисходит откровение насчет того, что маленький скейтбордист Хантер вырос и стал прямо‑таки красавчиком.
Потом она призадумалась.
– Но почему пурпурные руки? Это должно означать ретропанк или что‑то еще?
Бывают времена, когда единственное, что приходит на ум, это:
– Мне нужно идти.
Я отчалил, проигнорировав ее удивление, отправив на автопилоте в рот последний сэндвич с семгой. Мне не было необходимости оглядываться, когда я вошел в зал млекопитающих Африки, стеклянные глаза мертвых животных следили за мной, зная, что я помечен.
У меня не было сомнений: лысый идет за мной следом.
Телефон зазвенел.
– Да? – ответил я, все еще на автопилоте.
– Привет, Хантер, – прозвучал низкий голос, от которого меня пробрало холодом. – Клевая волосня.
Петляя сквозь все еще дефилирующую вокруг слонов публику, я затравленно оглянулся. Он медленно, неуклонно приближался, мощно рассекая толпу.
– Мы хотим поговорить с тобой.
– Э, позвоните мне завтра.
– С глазу на глаз. Сегодня вечером.
И тут я, при всей своей растерянности, сам перешел в наступление.
– Где Мэнди?
– Она у нас, Хантер. – Он помолчал. – Подожди, не бойся, все не так страшно.
– Звучит угрожающе.
Разговор шел на ходу, и, случайно столкнувшись с какой‑то женщиной, я виновато помахал ей пурпурной рукой и в ответ на ее сердитый взгляд пробормотал:
– Прошу прощения.
– За что? – произнес голос лысого.
– Это не тебе.
Я огляделся по сторонам, пытаясь снова найти его.
Но он исчез.
Мой взгляд заметался от газелей ко львам, к гориллам, пытаясь вновь поймать бугая, но его мощная фигура и лысая голова бесследно исчезли.
– Хантер, речь не о Мэнди, а об обувке.
Я завертелся, пытаясь смотреть во все стороны одновременно. Этот тип ничего не мог мне сделать посреди вечеринки, но я не хотел, чтобы он ко мне приближался. Переодетый в охранника, он мог оттащить меня в сторону, сделав вид, что «успокаивает» перебравшего гостя.
– И что? – спросил я.
– Мы хотим договориться. Но только чтобы все было тихо.
Среди кружащей массы «пингвинов» по‑прежнему не обнаруживалось никаких его следов. Холодное стекло витрины уткнулось мне в спину, и я почувствовал себя пришпиленным к ней, как булавкой.
– Значит, вы хотите, «чтобы все было тихо». Звучит не менее угрожающе.
– Все не так страшно, как ты думаешь, Хантер. Мы хотели, чтобы ты пришел сюда и познакомился с тем, что мы пытаемся делать. Это больше, чем просто туфли.
– Понятно.
Сигнал поступления нового звонка привлек мое внимание к экрану.
Звонила Джен.
– Э, ты можешь подождать? У меня срочный вызов.
– Хантер, не…
Я переключился.
– Джен! Я так рад…
– Поверни налево, иди.
– Где ты?
– Иди. Он приближается.
Я пошел. Через двери, потом по коридору, увешанному фотографиями Антарктики, я оказался в зале хижин и костюмов, оружия и орудий труда.
– Похоже, я в зале Африки.
– Пройди сквозь него, потом поверни направо и вниз по лестнице.
Видит ли она меня? Не было времени спрашивать.
Я подошел к красной ленте, ограждавшей зону вечеринки, и оглянулся.
– Джен?
В комнате ее не было, если только она не замаскировалась под неподвижного шамана племени йоруба. А вот лысый тип был на виду: шел за мной размеренными шагами, с раздосадованной физиономией босса, чьими указаниями пренебрегли.
– Продолжай идти, – сказала Джен из моего телефона. – Я смотрю на карту. Беги.
Я поднырнул под ленточное ограждение, повернул направо и проскочил через затемненную комнату, полную витрин с чучелами птиц. Справа от меня появился пролет мраморной лестницы.
Зная, что лысый детина преследует меня, я, не оборачиваясь, помчался вниз по неосвещенной лестнице. Стук по мрамору твердых подметок моих туфель отзывался эхом, словно со всех сторон разочарованно щелкали языками.
Эх, много бы я отдал за хорошие кроссовки. Или одежду без ярлычков с впивавшимися в меня булавками.
У подножия лестницы я прошептал:
– Куда теперь?
– Опять направо. Мимо скелетов обезьян.
Я вошел в длинный зал, где был представлен весь цикл человеческой эволюции: от медлительных, похожих на ленивцев древесных приматов до таких же медлительных хомо телевизионс, смотрящих телевизор у себя в гостиной, – и все за тридцать секунд. Среди затемненных экспонатов я вдруг почувствовал, как я одинок (если не считать обезьян), и задумался, чего ради покинул относительно безопасную вечеринку.
– Видишь какие‑нибудь метеориты? – спросила Джен.
– Метеориты? Подожди.
Следующий арочный проход привел в большое квадратное помещение, заполненное неправильной формы камнями на пьедесталах.
– Да, – прошептал я. – Но зачем мне метеориты?
– Я пытаюсь убрать тебя из поля его зрения, чтобы мы могли смыться, не потянув за собой хвост.
– Но мне ничто не угрожало! Они не стали бы ничего предпринимать, пока продолжается вечеринка.
– Вечеринки не продолжаются вечно, Хантер.
Я посмотрел назад в темноту, и мне послышались медленные, осторожные шаги по мраморной лестнице.
– Джен, а где ты вообще?
– Двумя этажами выше тебя, в галерее, над слонами. Ты ведь сейчас прячешься, верно?
Я оглянулся на обезьян, но никого не увидел. С тех пор как я спустился по лестнице, не было никаких признаков других человеческих существ.
И все же, когда человек спрятался, он чувствует себя лучше.
Ближе к центру зала находился метеорит размером с автомобиль, достаточно большой, чтобы за ним можно было укрыться. Что я и сделал, после чего осторожно выглянул из укрытия в сторону прохода от зала со скелетами обезьян.
– Порядок, теперь спрятался.
– Как думаешь, он последовал за тобой?
– Определенно, – прошептал я. – Правда, похоже, он не особо торопится меня сцапать. Может быть, ждет подкрепление.
– Отлично. Оставайся там, не высовывайся. Мне нужно еще кое‑где кое‑что проверить.
– Ой, подожди, Джен. Ты что, хочешь использовать меня, чтобы его отвлечь?
– Ты можешь пробежать мимо него?
– Не понял: как это – пробежать?
– Послушай, Хантер, позвони мне, если я буду тебе нужна. Если тебе надоест пялиться на метеориты, рядом экспозиция классных самоцветов. Мне нравится этот зал.
– Я в восторге.
– Но лучше тебе из него выбраться. Потому что зал самоцветов – это тупик.
– Ты хочешь сказать, что единственный путь отсюда – это тот, которым я явился сюда?
– В точку попал. Так что сиди и не высовывайся. Пока.
Я присел, укрывшись за большой глыбой железа, и, как всегда в тревожных обстоятельствах, стал заполнять голову бесполезными сведениями, то и дело отводя взгляд от зияющего прохода и читая окружающие меня информационные таблички.
Оказалось, что большой метеорит был привезен в Нью‑Йорк Робертом Пири, исследователем Северного полюса. Он весил – тут я снова бросил взгляд на проход – тридцать четыре тонны, что сделало его перевозку на корабле особым приключением. Мало того что под тяжестью железяки корабль едва не пошел ко дну, так эта хрень еще и притянула к себе стрелку корабельного компаса, так что лоцман никогда не мог определить, где какое направление.
Я испытывал сходное чувство: сидел и представлял себе, что эта глыба притягивает стрелку компаса лысого громилы и выводит его прямо на меня.
Но, как ни странно, сидение на корточках в темноте подействовало на меня благотворно, приведя в порядок те рефлекторные связи, которые были порваны в планетарии на презентации «Пунь‑шам».
Спустя несколько минут ожидания и размышлений я вспомнил старую городскую легенду о японском мультике, один из эпизодов которого, вроде бы из‑за особого светового эффекта, вызывал припадки у детей. Интересно, насколько правдива эта история? Похоже, авторы клипа использовали тот же принцип: эпилептических приступов их огни, конечно, не вызывали, но дурманящий, сбивающий с толку эффект был налицо.
И зачем им это нужно?
Я был уверен только в одном: «Пунь‑шам» – псевдопродукт. Как и поддельные кроссовки, он предназначен для того, чтобы нарушать порядок вещей, разрывать священные узы между брендом и покупателем. Я посмотрел на свои пурпурные руки и задумался. «Антиклиент», конечно, действовал странно, однако, похоже, в моей голове уже начали вырисовываться очертания повестки дня.
Спустя несколько минут среди обезьяньих скелетов появился лысый тип. Я пригнулся ниже, всматриваясь из‑под большущего космического валуна. Его парадные туфли поблескивали в темноте.
Он был не один.

Глава восемнадцатая

Рядом с его туфлями вышагивали ковбойские «казаки», тоже мне знакомые.
Второй парень, принимавший участие в погрузке обуви, сейчас тоже был в черной униформе охранника.
– Хантер? – позвал лысый тип. – Мы знаем, что ты здесь.
Я попытался убедить себя, что на самом деле ни черта они не знают, но сердце мое сильно билось, ладони вспотели. (Я чуть было не вытер их о пиджак, но спохватился, что мне еще нужно получить за его возврат сумму в две тысячи долларов.)
Улизнуть от них не было никакой возможности. Они стояли у входа плечом к плечу, отрезая мне путь к бегству.
Может быть, они направятся дальше, к следующему залу, – тогда я смогу сделать рывок к лестнице, и черный костюм пингвина скроет меня в музейном сумраке. Может быть, появится Джен и выручит меня.
Но скорее всего, мое дело – труба.
Они простояли некоторое время, а потом я услышал, как лысый тип пробормотал:
– Это должно сработать.
Тихое, неравномерное кликанье достигло моих ушей. Набирали номер…
Имея в запасе пару секунд, я успел сообразить, что он делает: отчасти потому, что был готов к этому с того момента, как получил назад телефон. Он набирал мой номер. Звонок вот‑вот выдаст меня.
Я пошарил в кармане, вытащил трубку и отключил звук столь молниеносно, что хоть в кино показывай. А потом в ужасе вытаращился на него, ощутив в кармане вес еще одного сотового.
Чей телефон в моей руке – мой или Мэнди? Они совершенно одинакового размера и формы, а цвета в темноте не разглядеть.
Я достал второй мобильник…
И тут первый, к счастью уже переведенный в режим виброзвонка, засветился и завибрировал. Я бесшумно выпустил воздух из легких.
Правильный выбор был сделан по чистой случайности. (А может быть, у меня есть телепатическая связь со своим телефоном? Стоит обсудить.)
Парочка молчала, прислушиваясь, а телефон Мэнди в руке подсказал мне идею. Я тихонько положил его на ковровое покрытие с коротким ворсом и подтолкнул ко входу в секцию самоцветов. Он скользнул по ворсу, как хоккейная шайба, пропал из виду и тихонько стукнулся обо что‑то в соседнем зале.
– Ты слышал? – спросил ковбой‑водитель, и лысый на него шикнул.
Мой натренированный большой палец уже был в действии, срочно набирая номер Мэнди. В считанные секунды из соседнего зала начала доноситься шведская мелодия.
«Попытай счастья со мной…»
– Он там.
Ноги пришли в движение, ковбойские казаки зашагали вперед, блестящие туфли, медленно и целенаправленно, тоже. Они проследовали мимо гигантского метеорита и остановились у входа в зал самоцветов, снова плечом к плечу, уверенные, что загнали меня в ловушку. Из телефона вновь и вновь звучала скандинавская мелодия.
– Ответь по своему телефону, парнишка, – рассмеялся «ковбой». – Мы хотим поговорить с тобой.
Я начал ползком огибать метеорит: оказалось, что из‑за долгого сидения на корточках у меня затекли ноги. Да еще как!
– Эй, там что‑то светится.
– Ясно, что. Хантер, кончай тратить наше время попусту.
Я выступил из укрытия и большими, бесшумными шагами двинулся по застланному ковром полу. Они находились всего примерно в десяти футах от меня, но смотрели в противоположную сторону, щурились, вглядываясь в темноту. «Ковбой» направился к телефону Мэнди.
Я оторвал от них взгляд и сосредоточился на том, чтобы бесшумно пробраться через зал биологии и эволюции человека. Моя затекшая нога тем временем восстановила подвижность, вернувшись к благословенному состоянию обезьян на деревьях, а вот передо мной оказалась лестница.
Я устремился по ней вверх, уже не заботясь о невидимости.
На полпути передо мной из темноты возникла человеческая фигура. Я врезался в нее и выругался, когда мы оба свалились на пол.
– Какого?..
Это была женщина с серебряными волосами, которую мы с Джен видели в заброшенном доме. Сейчас она оказалась так близко, что я различил поблескивающие серьги в форме ракет. Они оставили ее здесь караулить лестницу.
Я рывком выхватил «Пунь‑шам»‑камеру, направил ей в лицо, в нескольких дюймах от моей протянутой руки, закрыл глаза.
И нажал кнопку.
Вспышка была такова, что я ощутил красный свет даже сквозь фильтр моих век и, вскочив на ноги, испытал головокружение. Ну а ей досталось по полной! Но даже при этом она ухитрилась вцепиться пальцами мне в плечо.
Я вырвался. Открыв глаза, увидел, что она держится за глаза, пытаясь проморгаться.
– Черствый найденыш! – выкрикнула она, видимо имея в виду «чертов гаденыш!».
Я одним махом преодолел оставшиеся ступеньки и пробежал мимо птичьих чучел к оградительной ленте.
Переступив через нее, я кивнул женщинам в вечерних нарядах.
– Вы откуда идете, там тоже вечеринка? – спросила одна.
– Ага, там дают отличные подарки. Направо и вниз по лестнице.
Они плотной толпой устремились мимо меня, а я направился обратно к залу африканских млекопитающих, срочно набирая номер Джен.
– Хантер! Ты в порядке?
– Я оставил их внизу.
– Молодец.
Я улыбнулся.
– Ага. Если подумать, совсем неплохо справился.
– Я знала, что ты будешь в порядке, как только избавишься от этой челки.
– Верно, Джен. Все дело в стрижке.
– Спасибо. – Ей удалось пропустить мой тон мимо ушей.
– Послушай, они скоро поднимутся. Ты где?
– На пути к выходу. Встретимся у подножия парадной лестницы, на улице. Я возьму шасси.
Она, конечно, имела в виду такси, и я улыбнулся, поняв, что иммунитета к шампуню не оказалось и у нее. Интересно, ее занесло в планетарий или хватило камер из подарочных наборов? Когда я вернулся в самую гущу гостей, вспышки замелькали со всех сторон. Царило что‑то невообразимое, словно разразилась гроза в саванне. Разноцветные огни мигали, как бешеная цветомузыка, отражаясь от стекол витрин, ограждавших остолбенелые чучела животных от разодетых и перепивших представителей человеческого рода. Пол был липким от пролитых напитков, и глянцевые лужицы «Благородного дикаря» и шампанского служили дополнительными отражателями вспышек. Все услышанные мной на ходу обрывки диалогов были путаными и невнятными, как будто представители общества «хой аристой» рождали прямо у меня на глазах собственный язык. Гомон толпы становился все менее человеческим: гогот, визг, обрывки безумного смеха. На полу валялись разбросанные тут и там, ранее тщательно завязанные, а теперь затоптанные галстуки.
Мой мозг немедленно начал размягчаться под этим напором, быстро теряя твердость, обретенную внизу, в темноте. Я рванул вперед, прокладывая путь через толпу пингвинов и пингвиних. Похоже, никакой службы охраны порядка здесь не было, как и вообще никого, кто бы заметил, что все пошло наперекосяк. Может быть, все эти фокусы вокруг «шампуня» оказали воздействие и на тех, кто отвечал за порядок на мероприятии?
Я направился к главному фойе, где скелеты динозавров застыли в отчаянной борьбе, совершенно безучастные к творившемуся вокруг них хаосу. Они видели и худшее. У входа стояла рослая женщина, которая улыбнулась и открыла мне дверь. Ей было чуть за тридцать, элегантная и впечатляющая в официальном черном, она представляла собой идеальный образ хозяйки, довольной тем, как прошла ее вечеринка.
– Доброй ночи, – промолвила она, – и благодарю за визит.
– Я… я пристрастно промел бремя, – получилось у меня вместо «прекрасно провел время», и ноги вынесли меня под мелкий дождик.
Холодные дождевые капли остудили голову, и на полпути вниз по ступенькам мой еще не совсем протухший мозг ухитрился заметить, что на ней солнечные очки, защищавшие от этих вспышек. Она была заодно с «антиклиентом».
Я оглянулся и увидел, что женщина смотрит мне вслед. Потом она скользнула ближе, и я понял, что она не такая высокая, как мне показалось, – она была на роликовых коньках. Женщина подъехала к краю ступенек и, сняв очки, посмотрела вниз.
Она выглядела на все сто! Была ночь, шел дождь, и все было мокрым, скользким и прекрасным, и она, в огнях проезжавшего транспорта, державшаяся на своих роликах с потрясающей уверенностью и сноровкой.
– Хантер? – тихонько окликнула женщина, все еще неуверенно.
– «Проход запрещен», – пробормотал я, поняв, кто она.
Эта женщина, с плавным изяществом ее движений, явилась прямо из фантастического мира тренажеров и энергетических напитков. Она являла собой уверенность и крутизну, силу и грацию.
Это была отсутствующая чернокожая из рекламного ролика клиента.
– Хантер! – крикнула Джен с улицы позади меня.
Улыбка расползлась по лицу женщины, и она, оттопырив большой палец и мизинец, приложила руку к голове и отчетливо, громко проговорила:
– Позвони мне.
Я развернулся и побежал.

Глава девятнадцатая

– Ты в порядке?
– Ты ее видела?
– Кого?
Я плюхнулся на сиденье такси, ошалевший, переполненный впечатлениями, сам не верящий в то, что узнал миг назад.
– Ее. – И это было все, что мне удалось сказать, пока я оглядывался на площадку музейных ступенек. Потом я заметил, что такси не тронулось с места, счетчик щелкает в режиме ожидания. – Почему мы не…
Я посмотрел на Джен и поймал себя на том, что потерял дар речи от ее преображения.
Она улыбнулась.
– Нравится платье?
Теперь я увидел, что она в алом, длинном, по щиколотку, платье с кружевами и воланами, старомодном и необычном. Но в тот момент я этого еще не осознал.
– Твои волосы…
Она почесала голову.
– Ага. Знаешь, я собиралась сделать это нынешним летом.
Волос у нее почти не осталось, они были срезаны под ежик.
– По‑другому выгляжу, да?
Меня хватило еле заметно кивнуть.
– Эй, Хантер, – она снова почесала затылок, – ты что, никогда не видел стрижки под машинку?
– Ну конечно. – Я улыбнулся, покачав головой. – Классная получилась маскировка!
Она рассмеялась.
– Я подошла к нашему лысому другу и спросила, где туалет. Он и глазом не моргнул.
Вспомнив его и поняв, что такси так и не сдвинулось с места, я посмотрел на вход в музей. Женщина все еще стояла там, точнее не стояла, а беспрерывно с легкостью скользила взад‑вперед по влажному камню.
– Ты видела ее? – спросил я. – В солнцезащитных очках…
– Ага. Я сделала снимки. Всех четверых.
– О!
Эта блестящая идея не пришла мне в голову, хотя я случайно сделал крупный план «футуристки». – А нам не пора отъехать?
– Я хотела бы кое‑что увидеть, прежде чем мы свалим.
Джен достала подарочную камеру.
– А! – воскликнул я, прищурившись. – Я все о них знаю.
– Это тебе так кажется. Смотри сюда. – Она прикрыла вспышку рукой и сделала снимок. Красное свечение сквозь ее пальцы усилило мою головную боль.
Потом Джен подняла руку перед моим лицом. Ее браслет‑индикатор яростно мерцал. Маленькие диоды взбесились на несколько секунд, потом медленно потухли.
– Не врубаюсь, – признался я.
– Они подключены к общей сети. Беспроводной.
– Что?
– Теперь можно ехать, – обратилась Джен к водителю и откинулась назад, когда такси тронулось с места.
Я посмотрел в заднее окно, но женщины на мраморных ступеньках уже не было. Лишь несколько курильщиков дымили под моросящим дождем.
– В этих камерах есть беспроводные карты, и каждый сделанный снимок куда‑то передается. Иными словами, те, кто организовал эту вечеринку, получили все сделанные на ней снимки.
Я потер висок.
– Насколько я могу судить, там никто ничем не управлял. Это был полный хаос.
– Тщательно организованный хаос. Бесплатный ром, вспышки камер.
– Ага, и эта кривая реклама.
– В смысле?
Я рассказал ей о ролике, показанном в планетарии, об оставшемся после него странном ощущении неправильности, о диких вспышках на экране в конце.
– Интересно, – сказала она, продолжая изучать камеру. – Нам нужно выяснить, как работает эта штука. Может быть, «Гугл» ищет возможность установить контроль над сознанием посетителей вечеринок?
– Это могло бы стать началом. А может быть, испытывается возможность визуальной индукции, этой, как ее… – Я потер виски, вдруг поняв, что никак не могу вспомнить слово, означающее неспособность вспоминать слова.
– У меня болит голова.
– Ага, у меня тоже.
Она снова пробежала руками по своей стриженой голове, и я, не удержавшись, тоже коснулся ее ежика, ощущавшегося под моими пальцами, как мягкий ворс.
– Приятное ощущение, – сказала она с закрытыми глазами. – Я близка к отключке, еще одна вспышка, и впаду в кому.
Я вспомнил городскую легенду.
– Джен, ты когда‑нибудь слышала старую историю о телевизионной программе, которая вызывала припадки? Это был японский мультик или что‑то в этом роде.
– Ты шутишь. Похоже на дурацкий фильм, где убивают, прокручивая видеозапись.
– Ага, но он был основан на юродской легенде. И как большинство легенд – на каком‑то реальном происшествии.
Она пожала плечами.
– Можно посмотреть в «Гугл».
– Вообще‑то у меня есть подруга, которая знает больше, чем «Гугл», по крайней мере, если речь идет о японской поп‑культуре.
Я вытащил свой телефон, проверил время.
– Если она не спит.
Я начал набирать номер, но Джен, так и не открыв глаза, потянула меня за запястье.
– Остынь. Подожди, пока мы не уберемся подальше, ладно?
Она придвинулась поближе, платье зашуршало, зашевелились складки алой ткани, отражавшей свет неоновой рекламы Бродвея и уличных огней. С длинными волосами Джен выглядела хорошенькой, симпатичной, привлекательной.
Подстригшись, она стала красавицей.
– Нет проблем, – сказал я, и сердце мое приятно затрепетало.
Она удержала мою руку.
– Мы с пользой провели сегодняшний вечер. У меня такое ощущение, что нам действительно удалось кое‑что узнать об «антиклиенте».
– Жаль только, что все это бессмысленно и ничего не проясняет.
– Прояснит.
Она открыла глаза, ее лицо было так близко, что я ощущал «Благородный дикарь» в ее дыхании.
– Мне нужно задать два очень важных вопроса, Хантер.
Я кивнул.
– Конечно.
– Первый: почему у тебя пурпурные руки?
– Ах это.
Я посмотрел на ладони.
– Помимо того что «Пунь‑шам» никакой не шампунь, он оказался к тому же и весьма стойкой, пристающей к коже краской.
– Надо же. Вот гады.
Кончики ее пальцев пробежали по моей открытой ладони, и я едва справился с дрожью.
– А какой другой вопрос? – тихонько спросил я.
– Ну, это… – Она закусила губу, и мой взгляд приклеился к ее рту. – Ты знаешь…
– Что знаю?
– Что ты порвал свой пиджак?
На секунду я был парализован, потом проследил взгляд Джен к моему плечу, где и увидел длинный неровный разрыв – оторвался рукав. Мне тут же вспомнилось, как футуристка схватила меня за плечо и как я вырвался. Сердце мое упало.
– Ох, блин!
– Что ж. – Джен выпрямилась и внимательно меня оглядела. – По крайней мере, все остальное выглядит о'кей.
– Этот пиджак стоит тысячу баксов!
– Да, конечно. И все же… твоя бабочка смотрится действительно классно. Сам завязывал?

Глава двадцатая

Тина Каталина встретила нас у двери в пижаме, разрисованной персонажами из японских детских мультяшек – хмурящимися пингвинами, счастливыми осьминогами и изображениями котенка, имя которого звучит как распространенное приветствие.
– Новые волосы, Хантер?
– Молодец, что заметила. Помнишь Джен?
Она сонно моргнула.
– Ах да, «фокус‑группа» вчера. Мне понравилось то, что ты сказала, Джен. В струю.
– Спасибо.
Тина прищурилась.
– Но вроде бы у тебя… были длинные волосы?
Пальцы Джен пробежались по скальпу, и она ухмыльнулась.
– Они мне надоели.
– И ты их состригла. – Тина отступила назад, разглядывая мой вечерний костюм и пышное платье Джен. – А потом вы отправились на презентацию. Они что, рекламируют такой прикид?
– Вообще‑то мы были на рекламной вечеринке по приглашению. – Я потрогал мой порванный тысячедолларовый рукав. – Денек выдался нелегкий.
– Похоже на то. А пурпурные руки – это что, ретропанк?
– Да, самый что ни на есть ретропанк.
– А по‑моему, прикольно.
Тина повела нас на кухню с розовыми стенами, залитую невероятно ярким светом и заполненную соответствующей утварью и убранством. Всюду красовались фарфоровые кошечки, а маленький кухонный столик был в форме сердца.
Тина зевнула и включила кофеварку в форме улыбающейся лягушки.
– Мы вытащили тебя из постели? – спросила Джен.
– Нет, я не спала. Как раз собиралась позавтракать.
– Ты имела в виду – поужинать?
– Нет, позавтракать. Я в самолетном режиме.
– Тина кочует с самолета на самолет, – пояснил я. – Она живет по токийскому времени.
Тина сонно кивнула в знак согласия, достав яйца из холодильника. По работе она бывала в Японии каждые несколько недель и постоянно путала день с ночью, перемещаясь между временными часовыми поясами, и всю свою жизнь приспособила под авиационное расписание. Кухню освещали особые лампы, создававшие полное впечатление солнечного света. На стене красовался сложный график, отлеживающий режим ее сна и бодрствования.
График был сложный, дорогостоящий, но охота за крутизной в Японии прекрасно себя оправдывала. Тина прославилась тем, что первой отследила новую разновидность сотового телефона, того, который только что стал входить в моду у нас, в Америке. Гибрид нормального телефона с электронным домашним любимцем. Приборчик писком требовал, чтобы его кормили (набирая особый номер), обеспечивали общение (созваниваясь с владельцами таких же штуковин) и играли с ним в специальные игры, чтобы поддерживать хорошее настроение. Взамен ваш телефон порой звонил и сообщал о своей любви на мяукающем языке. Вдобавок все зарегистрированные владельцы участвовали в специфическом, непрекращающемся, глобальном соревновании, выигрывая бесплатные минуты, чтобы предаваться своему увлечению. В Японии эта система давно была сведена воедино, работала при посредничестве крупных компаний, которые выплачивали Тине процент.
Помимо профессиональных выплат Тина любила весь этот неповторимый стиль японских комиксов и мультиков с их большеглазыми героями.
Розовая, в виде кролика, рисоварка Тины произнесла что‑то высоким детским голосом. Не иначе как по‑японски сообщила, что рис готов.
– Хотите есть? – спросила Тина.
– Я перекусила на вечеринке, – сказала Джен.
Не скажу, чтобы меня восхищали все эти японские штучки, типа пирожков из морепродуктов, но я был близок к тому, чтобы упасть в обморок.
– Вообще‑то я… умираю с голода.
Она разложила рис в две миски.
– Так в чем дело, Хантер‑сан? Отследил в школе телефоны по моей части?
– Хм, сейчас лето. Мы, в Америке, летом в школу не ходим.
– А, ну да.
– У тебя нет вестей от Мэнди?
– Со вчерашней встречи? – Тина пожала плечами. – Нет. А что?
– Она пропала.
Тина поставила миску передо мной и села. Я посмотрел вниз и увидел сырое яйцо, смотревшее на меня из рисового ложа.
– Пропала?
Тина полила сырое яйцо в своей миске соевым соусом и стала размешивать все это в коричневую кашицу, добавляя хлопья красного перца. Мой желудок заурчал, решительно не обращая внимания на то, как реагирует на это зрелище остальной организм.
– Мы должны были встретиться с ней в Чайна‑тауне, – сказала Джен. – Единственное, что мы нашли, – это ее телефон.
– Ой, бедняжка‑потеряшка, – сказала Тина, имея в виду телефон.
У нее был такой вид, будто она увидела брошенного щенка у обочины.
– Нам не удалось найти ее, но за это время произошло множество странных вещей, – добавил я. – И в одном ты могла бы нам помочь. На этой вечеринке показывали какую‑то кривую рекламу, от которой у всех разболелась голова.
– Прошу прощения?
– В общем, они расхваливали шампунь… который на самом деле пурпурная краска. – Я помахал ретропанк‑рукой. – Я имею в виду…
– Он имеет в виду это, – сказала Джен, направив на Тину свою «Пунь‑шам»‑камеру.
– Я едва успел закрыть глаза. Знакомая вспышка проникла сквозь мои веки, как дрель.
Когда я открыл глаза, выражение лица у Тины было вконец ошампуненное.
– Уав! – вдохнула она вместо «вау». – Странное ощущение.
– Ага, вот и у всех, кто был на вечеринке, оно тоже возникло, – сказал я. – В связи с чем мне и вспомнилось одно японское шоу, которое будто бы вызывало у детей припадки. Это, конечно, легенда, но вдруг в ней что‑то есть.
– Это не легенда, – тихо сказала Тина, еще шокированная вспышкой. – Это эпизод тридцать восемь.
– Вы сами попросили показать это, – сказала Тина. – Так что не вините меня, если умрете.
Мы с Джен переглянулись. Вся наша компания переместилась в гостиную Тины, где находился видеомагнитофон, там я обнаружил, что рис, сырое яйцо и соевый соус, если их перемешать, не так уж плохи на вкус. С голодухи, во всяком случае, вполне съедобно. По словам Тины, именно это едят на завтрак японские дети, а сейчас в Токио было примерно время завтрака. Может быть, у меня возник некий трансокеанский психический контакт.
– Если мы умрем? – переспросила Джен.
– Никто, конечно, не умер. Но примерно шестьсот детей были отправлены в больницу.
– Из‑за того, что телик смотрели? – опять переспросила Джен, – Серьезно?
– Ага. Шестнадцатого декабря тысяча девятьсот девяносто седьмого года – дата, которая навсегда останется днем позора. Вам бы стоило посмотреть эту «японимацию».
– А ты действительно все это смотрела? – спросил я. – Добровольно?
– Конечно. Мне пришлось ради дела, понимаешь? И потом, мне вряд ли что‑то грозило, да и вам тоже. Отрицательная реакция, в том или ином виде, была отмечена только у одного зрителя из двадцати, причем почти все, на кого эпизод оказал воздействие, были детьми. То есть моложе, чем вы, ребята. Кажется, их средний возраст был около десяти.
От этого мне стало чуть легче.
– Но ведь это была детская программа, – влезла с уточнением Джен. – Может быть, оно оказывает воздействие на всех, просто взрослых среди зрителей почти не было.
От этого мне стало чуть хуже. И захотелось вернуть челку, которой можно прикрыть глаза.
– Ученые, которые исследовали этот феномен, так не думают, – сказала Тина. – После того как первая группа детей была отправлена в больницу, фрагмент‑убийца был показан в вечерних новостях по всей стране.
– Они показали это дважды? – удивилась Джен.
– Ох уж эти рейтинги… В общем, люди, смотревшие новости, были всех возрастов, но в больницу попали именно дети. Главным образом дети. Они решили, что это потому, что их мозг и нервная система еще в процессе формирования.
– Но на вечеринке «Хой Аристой» не было никаких детей, – сказала Джен. – И ни у кого не было настоящего приступа. Просто люди начинал и забавно заговариваться, а после и вовсе съезжали с катушек.
– Хм, – сказала Тина. – Похоже, что там у вас опробована совершенно новая технология: последовательность пака‑пака.
– Что?
– Японские аниматоры часто используют чередующиеся вспышки, у них даже термин для этого имеется: пака‑пака. То, что произошло с эпизодом тридцать восемь, было несчастным случаем: они использовали именно тот темп и ту комбинацию вспышек, которые вызвали такой эффект ненамеренно.
Джен кивнула.
– Но если кто‑то на вечеринке использовал пака‑пака специально, может быть, они испытывали метод. Искали способ воздействия на взрослых людей.
– И сумели обработать не каждого двадцатого, а всех разом? – усомнилась Тина.
– Чудесная мысль, – сказал я.
– И какое все это имеет отношение к Мэнди? – спросила Тина.
Мыс Джен посмотрели друг на друга.
– Мы не знаем, – сказал я.
– Люди, которые это знают, пригласили нас на эту вечеринку, – пояснила Джен. – Но у нас нет ни малейшего представления, что они задумали, помимо того, чтобы дурить людям головы.
Тина взяла пульт.
– Эпизод тридцать восемь подпадает под эту категорию. Вы хотите посмотреть его или нет?
– До смерти, – кивнула Джен.
– Удачный выбор слов, – пробормотал я.
Тина включила телевизор.
– Только не садитесь слишком близко. Предположительно чем ближе к экрану, тем эффективнее воздействие.
Я взял свою рисовую размазню и ретировался на кушетку. Джен осталась на месте, готовая оседлать волну. Как я и говорил, у инноваторов часто отсутствует ген оценки риска.
С другой стороны, может быть, она просто не поверила. Трудно представить, что телевизор может тебе навредить – это все равно как узнать, что твоя старая няня – серийный убийца.
– Итак, – сказала Тина, – это эпизод тридцать восемь, также известный как Компьютерный военный полигон.
Экран зажегся, демонстрируя качество изображения, свойственное пиратской продукции. В кои‑то веки низкое качество не огорчало: я надеялся, что оно послужит нам дополнительной защитой.
Появился английский заголовок.
Предупреждение: детям до шестнадцати, может вызвать припадки.
Я отодвинулся как можно дальше.
Начался мультфильм – типичное аниме, группа узнаваемых персонажей, вопящих по‑японски пронзительными голосами, чудовища, ставшие брендами и хорошо знакомые по игрушкам и торговым маркам, быстрая, каждые полсекунды, смена образов.
– У меня уже припадок, – буркнул я, перекрывая шум.
Тина прокрутила часть записи вперед на повышенной скорости и вернулась к нормальной.
– О'кей, вот наша история: Пикачу, Аши и Мисти находятся внутри компьютера. Сейчас антивирусная программа попытается уничтожить их с помощью ракетного огня.
– А часто антивирусные программы используют ракеты? – поинтересовалась Джен.
– Это в метафорическом смысле.
– А, – сказала Джен. – Тогда понятно.
Замелькали запускаемые ракеты. Потом Пикачу, желтый, похожий на крысу, запатентованный и растиражированный персонаж, бросился вперед, испуская пронзительный боевой клич и меча молнии.
– Вот здесь, – сказала Тина.
Я прищурился, надеясь, что и Джен поступила так же. Когда молния Пикачу столкнулась с вражескими ракетами, экран начал пульсировать. Красные и синие вспышки отражались от белых стен долгие шесть секунд. Потом все закончилось.
Легкая головная боль, не более того. Я с облегчением перевел дух.
– Там были те же цвета, что и в ролике «Пунь‑шам», – заметил я.
Тина кивнула:
– Красный вызывает самую сильную реакцию.
– Но он не был таким интенсивным, как на вечеринке. У тебя такие же ощущения, Джен?
Она не ответила, ее зеленые глаза не отрывались от продолжавших свою отчаянную борьбу мультипликационных героев. Неужели ее так захватил сюжет?
– Джен?
Она осела и повалилась на бок.
Ее веки трепетали.

Глава двадцать первая

– Джен!
Я соскочил с кушетки, разбрасывая комочки липкого риса.
– Ничего себе! – воскликнула Тина. – Сработало! Вот уж не думала, что это получится.
Глаза Джен были закрыты, но веки трепетали, как у спящего беспокойным сном. Я приподнял ее голову руками.
– Джен? Ты слышишь меня?
Она застонала, потом ее руки потянулись к моим и слабо ухватились. Ее губы шевелились, и я нагнулся поближе.
– Я как ясетилетняя дяпошка, – пролепетала она.
– А? Может «десятилетняя япошка»?
Джен открыла глаза. Моргнула.
– Привет, Хантер! Это было круто!
– Ничего подобного! – возмутился я.
Джен хихикнула.
– Может, мне набрать девять‑один‑один, вызвать Службу спасения? – взволнованно спросила Тина, держа в руке свой телефон.
В момент прилива адреналина я отчетливо заметил, что по обе стороны антенны у него торчат розовые ушки.
– Нет, у меня все в порядке.
Джен приподнялась и с моей помощью села, все еще держась за меня слабыми, дрожащими руками.
– Ты уверена?
– Ага. На самом деле я чувствую себя отлично. – Ее голос упал до шепота. – Теперь я поняла. Я знаю, что происходит.
– Что?
– Отведи меня домой. Я расскажу тебе там.

* * *

Тина была ошеломлена, и потрясение определенно перенастроило ее на токийское время. Быстро заснуть ей не удастся. Расставаясь, они с Джен извинялись друг перед другом раза четыре или пять. («Прости, что я устроила тебе припадок!» – «Прости, что я запачкала тебе ковер!») Наконец мы ушли и отправились домой к Джен. Я все еще поддерживал ее, радуясь тому, что после всех этих эпилептических мигалок, по сравнению с которыми даже ролик «Проход запрещен» казался величественным, как заход солнца, ночь выглядела вещественно и реально.
– Я чувствую себя как неженка.
– Перестань, это могло бы произойти с кем угодно.
– Думаешь? Что‑то я не видела, чтобы ты слетел с катушек или задергался.
– Я же не сидел так близко, как ты. И прищуривался.
– Врешь.
Я пожал плечами, вспомнив, как в пиковые моменты пака‑пака отводил глаза.
– Все равно, может быть, это и хорошо.
– Что именно?
– Быть десятилетней япошкой. Помнишь, что сказала Тина: этот эффект лучше всего проявляется у людей, мозг которых еще находится в процессе формирования.
– Блин, ну спасибо.
– Я вот что хочу сказать, может быть, поэтому‑то ты и инноватор. Потому что ты видишь окружающий мир по‑другому, не так, как все остальные. Ты как ребенок. Ты все время переиначиваешь свой мозг, а значит, он в определенном смысле всегда в процессе формирования. А потому больше подвержен эффекту пака‑пака.
Она остановилась перед своим домом и повернулась ко мне с широкой улыбкой.
– Это самое крутое, что мне когда‑нибудь говорили.
– Ну, это просто…
Она поцеловала меня.
Ее руки, к которым неожиданно вернулась сила, крепко сжали мои плечи, губы прижались к моим. Ее язык просунулся между моими зубами. Проплывавшие мимо огни фар на миг осветили нас, и она отстранилась, словно застеснявшись. Но улыбка все еще играла на ее губах.
– Напомни мне, чтобы я сказал это снова, – сказал я.
– Обязательно.
Ее руки сомкнулись за моей спиной, притянув ближе. Спустя некоторое время мы вошли в дом.
Когда Джен открыла дверь в свою квартиру, мы увидели, что ее сестра сидит за кухонным столом и просеивает муку через сито. Ее волосы были собраны сзади, на ней была йельская фуфайка с закатанными рукавами и спортивные шорты, руки по локоть белые от муки.
Когда она посмотрела на нас, я заметил, что наши вечерние наряды вызвали у нее подавленную вспышку раздражения, может быть, досаду старшей сестры, которая вкалывает полный рабочий день и еще вечер по дому, живя с младшей сестрой‑тунеядкой.
– Привет, Эмили.
– Разве я давала тебе разрешение брать мое платье?
Джен вздохнула, ее рука упала с моего плеча.
– Нет, поэтому я и оставила записку.
– С тобой все в порядке, Джен? Что‑то плохо выглядишь.
– Тяжелый вечер. Но спасибо на добром слове.
Эмили поджала губы, посмотрела на мой оторванный рукав, на коротко подстриженную голову Джен.
– Снова, гляжу, обкорналась под машинку? И вообще, ребята, вы где были?
– На вечеринке с презентацией.
– Поддали?
– Нет, просто устали. Хантер, это Эмили, моя «мамочка».
– Ага, играю роль бешеной мамаши. Рада познакомиться, Хантер.
– Привет.
Джен подтолкнула меня к своей комнате.
– Пока, Эмили.
Эмили прищурилась.
– Скажешь привет, когда будешь выходить, Хантер.
– Извини за сестру, – сказала Джен. – Она терпеть не может, когда я беру ее платья, а я это делаю частенько.
Я бросил взгляд на дверь, ожидая, что она распахнется в любой момент. Я чувствовал, как часы Эмили отсчитывают время, которое я нахожусь в комнате Джен, и гадал, какие здесь правила. Сердце гулко билось – я все еще не очухался от поцелуя.
Джен проследила мой взгляд.
– Не переживай. Я все объясню Эмили завтра.
– Что объяснишь? Что тебе понадобилось ее шикарное платье для разгадки похищения?
– Хм. Может быть, я просто куплю ей кастрюлю для макарон или еще что‑нибудь.
– Кастрюля у нее уже есть, – сказал я.
Голова у меня кружилась, усталость давала о себе знать.
Джен вздохнула.
– В общем‑то, Эмили раздражает то, что я вообще здесь нахожусь. Я хочу сказать, она не против того, чтобы жить со мной, но ее бесит, что я вернулась в город, когда мне исполнилось шестнадцать. Самой‑то ей удалось обосноваться здесь только после восемнадцати, в связи с чем она считает меня незаслуженно избалованной.
Я поднял бровь.
Она вздохнула.
– Это ведь очевидно, правда?
Я пожал плечами. Всякий инноватор, кто рискует, как Джен, в определенном смысле избалован. На протяжении последних семнадцати лет родные тратили уйму сил на то, чтобы снова и снова сажать ее на лошадь, после того как она упадет. И не исключено, что львиная доля этих забот выпала именно на старшую сестру.
Я снова глянул на дверь.
– Я, пожалуй, пойду?
– Пожалуй.
Она прыгнула на свою кровать.
– Но сперва я расскажу тебе о своем озарении, накатившем, когда я отключилась.
– Но не Бога же ты увидела, а?
– Нет. Я видела Пикачу. Но кое‑что треснуло меня по темечку. Я поняла очевидную вещь, которую мы все время упускали.
– И что именно?
– «Антиклиент», кем бы он ни был, много чего знает. Но это специфический подбор знаний. Беспроводная связь, японская анимация, презентации, крутые кроссовки, последние популярные журналы и корпоративный брендинг.
– Ну да, собственно говоря, в этом весь «антиклиент».
– Ну и кого тебе это напоминает?
Я сидел, пытаясь собрать все воедино и, невзирая на крайнюю усталость и головную боль от пака‑пака, заставить свои шарики вертеться. Новейшая технология, крутейшие кроссовки, вечеринка с самыми лучшими подарками, визуальные эффекты с расчетом на тайный контроль сознания, частично почерпнутые из японской поп‑культуры.
Потом меня осенило. Произошла своего рода вспышка, но не эпилептическая пляска цветов, а старая добрая монохромная вспышка обычного озарения мозга Хантера.
– Больше всего это смахивает на одного из нас.
– Да, Хантер. Это как раз твои познания, Хантер, твои и твоих крутых приятелей, только сведенные вместе в каком‑то кривом маркетинговом плане.
– Ты имеешь в виду…
– Да. Где‑то в нашем городе охотники за крутизной съехали с катушек. – Она взяла мою руку. – И только мы можем остановить их, или мир обречен.
– Даже так?
– Прости, но я должна была это сказать. – Джен широко улыбнулась. – Ох, я улетаю.
Она вздохнула, закрыла глаза, откинулась на подушку и мгновенно заснула, как Спящая царевна из какой‑то скинхедовской сказки: в пышном алом платье и стриженная наголо.
Я немного посидел, наблюдая за ее ровным дыханием, убедился, что перенесенный припадок прошел без последствий. Ни веки, ни руки не дрожали: она спала крепко, как набегавшийся десятилетний ребенок. Наконец я поцеловал ее в лоб, задержавшись, чтобы вдохнуть запах ванили от ее волос, и, вяло переставляя ноги, поплелся на кухню. Эмили сидела за столом, продолжая просеивать муку.
– Я, пожалуй, пойду домой. Приятно было познакомиться, Эмили.
Она перестала просеивать муку и вздохнула.
– Извини, Хантер, я была немного груба с тобой. Просто порой мне надоедает играть в маму.
Я мимолетно представил себе, каково иметь в семье инноватора: твоя маленькая сестренка все время ведет себя как чудачка, привлекая к себе все внимание (и негативное, и позитивное), утаскивает и реконструирует твои игрушки, а потом заимствует твою одежду и наконец неожиданно оказывается гораздо круче, чем ты. Конечно, это может раздражать.
Мои собственные отношения с Джен обошлись мне за день примерно в тысячу долларов, так что, пожав плечами, я выразил сочувствие.
– Нет проблем.
Эмили посмотрела на закрытую дверь сестры.
– Она в порядке?
– Просто устала, – кивнул я. – Та еще была вечеринка.
– Я так и поняла.
Ее глаза остановились на моих пурпурных руках и сузились, но она промолчала.
Я сунул руки в карманы.
– Да, та еще. Но Джен в порядке или завтра будет.
– Хорошо бы, Хантер. Доброй ночи.
– Доброй ночи. Гм, приятно было познакомиться.
– Ты это уже говорил.

* * *

По пути домой я наконец ощутил прилив энергии. Мои губы еще покалывало от поцелуя, вкуса бесплатного «Благородного дикаря» и от простого осознания того, что, несмотря на всех «антиклиентов» и старших сестер, завтра мы с Джен снова увидимся. Я нравлюсь ей. Она нравится мне.
Даже сотовый телефон, и тот ко мне вернулся. Правда, едва пришла эта мысль, мне тут же вспомнился прощальный жест женщины на ступеньках музея.
– Позвони мне, – просигналила она.
Как же это сделать? Я достал свой телефон.
Вспомнив, что лысый тип звонил на мой телефон в зале метеоритов, я проверил входящие звонки. Принятый звонок был зафиксирован, время помечено, но звонивший заблокировал определение своего номера.
Может быть, они внесли что‑то в память телефона, пока он оставался у них. Я прокрутил телефонную книгу. Я просмотрел знакомые имена в поисках чего‑нибудь нового и, добравшись до номера Мэнди, остановился. Конечно, сейчас ее телефон у них. Если я захочу связаться с ними и найти Мэнди, мне достаточно позвонить.
Мой большой палец навис над кнопкой вызова, но я слишком устал. Чувствовал себя тонким и прозрачным, как жевательная резинка, растянутая между зубами и пальцами, так что вот‑вот лопнет. Мысль о еще одной встрече с «антиклиентом» грозила припадком.
Так что в двадцатый раз за этот день я последовал совету Джен и отправился домой, чтобы лечь спать.

Глава двадцать вторая

– Руки мыл?
– Да, я мыл руки.
(Добрых десять минут! Остались пурпурными.)
– Отрадно, что… Боже мой, Хантер, что с твоими волосами!
Мы с мамой обменялись через стол улыбками, когда у отца из пальцев выскользнул устрашающий график сегодняшнего утра.
– Ага, я решил сменить имидж.
Папа вздохнул.
– Что ж, это тебе удалось.
– Вчера вечером на нем были смокинг и бабочка, – сказала мама и театральным шепотом добавила: – Это все новая девушка.
Папа закрыл рот и кивнул с непередаваемым выражением родителя, который считает, что знает все. Чего, слава богу, не было.
– Вроде бы ты познакомился с ней два дня назад.
– Разве? – удивился я.
Но он был прав: я знал Джен менее сорока восьми часов. Отрезвляющая мысль.
– Она действует быстро, – признался я.
– Почему у тебя пурпурные руки? – спросил папа, когда я наливал кофе.
– Прикол такой, ретропанк. Плюс эта краска убивает бактерии.
– Ох уж эти дети, – вздохнула мама. – И чем же вы с ней занимались вчера вечером? Ты мне так и не рассказал.
– Мы ходили на вечеринку‑презентацию одного журнала, а потом, э… пошли к Тине и смотрели у нее видео.
– Так, и что же вы смотрели?
– Компьютерный военный полигон.
Я отпил первый глоток кофе за сегодняшний день.
– С Кевином Бэконом?
– Да, мама, с Кевином Бэконом. Ой, нет, какой Кевин? Это был японский мультик. – Я произнес название, ставшее брендом.
– А разве не эти мультики распространяют эпилепсию? – спросил вдруг отец.
Он продолжал смотреть на меня, но не налицо, а на волосы.
Чтобы ответить, мне потребовался глоток кофе.
– Пап, с чего ты взял, что эпилепсия заразна?
– Ну, в каком‑то смысле так оно и есть. Во всяком случае, большинство эпилептических реакций социогенны.
Вот так. Если и есть что‑то печальнее того факта, что за завтраком ваш отец использует слово «социогенный», так это то, что вы знаете, что он сейчас вам растолкует, что оно значит.
Отец рассказывает эту крутую историю.
В 1962 году в Южной Каролине работала некая швейная фабрика. Однажды в пятницу одна из ее работниц почувствовала себя плохо и сказала, что, когда разматывала ткань, поступившую из Англии, ее покусали какие‑то насекомые. Потом были госпитализированы еще две работницы, упавшие в обморок, – они тоже жаловались на укусы. К следующей среде это приняло характер эпидемии. Заболели шестьдесят работниц утренней смены, и федеральное правительство направило на фабрику группу врачей и энтомологов. Они установили следующее:
1. Никаких ядовитых насекомых ни из Англии, ни откуда‑нибудь еще на фабрике не было.
2. Разнообразные симптомы работниц не подпадали под клиническую картину ни одной известной болезни.
3. Недуг поразил не всех работниц утренней смены, а только тех, которые лично знали друг друга. Он распространялся через социальные группы, а не среди людей, которые работали с подозрительной тканью.
Все это выглядело каким‑то надувательством, но пострадавшие жертвы не притворялись. Недуг был настоящим, но имел не инфекционную, а социогенную природу, то есть стал результатом паники. По мере того как распространялись слухи о болезни, людям стало казаться, что их кусают насекомые, а несколько часов спустя у них развивались болезненные симптомы. Это действительно работает. Вот представьте себе: насекомое ползет по ноге… по спине… копошится в волосах. Насекомые, насекомые, насекомые… О, да они повсюду!
Думаю, вы уже ощущаете их присутствие или ощутите через пару минут. Валяйте, чешитесь.
Зараза в Южной Каролине распространилась тем же путем, как зевание, от мозга к мозгу.
Как справились с этой эпидемией? Очень просто, с помощью фумигации: собрали работниц и у всех на глазах запустили в цеха облако ядовитого газа. Самого настоящего отравляющего вещества. И оно помогло, потому что как только работницы поверили, что воображаемые насекомые погибли, они перестали кусаться.
Эпидемия закончилась.
– Ты хочешь сказать, что эти припадки не были эпилепсией?
– Большинство из них нет, лишь несколько вначале, – ответил отец. – Судя по тому, что я читал, количество детей, попавших в больницы, было поначалу невелико. Но как только о припадках сообщили в новостях, оно резко возросло. Родители запаниковали и перепугали своих детей. На следующий день дети пошли в школу и, конечно, рассказали обо всем товарищам, кто еще не знал. Большинство жертв попали в больницу не в тот вечер, когда показывали программу, а на следующий. Им, как я думаю, просто не хотелось отставать от других.
– В этом есть немалый смысл, – пробормотал я, мысленно вернувшись к вечеринке. Может быть, Тина ошиблась и «антиклиент» не отточил методику пака‑пака до степени универсальности. Такой надобности и не было, вместо этого мини‑припадки распространились, как воображаемые укусы насекомых, перепрыгивая из мозга в мозг. В ролике «Пунь‑шам» были показаны ошалевшие и дезориентированные актеры, что являлось своего рода гипнотическим посылом, призванным вызвать ошалелость и дезориентацию у зрителей. (Кстати, это относится к любым рекламным материалам, они подталкивают вас к тому, чтобы вы поступали определенным образом.) Возможно, лишь несколько человек отреагировали непосредственно на вспышки, а уж потом они, подобно трендсеттерам, распространяющим новое увлечение, стали передавать свое состояние остальным гостям.
Если некоторые из нас открыты для того, чтобы их мозги переиначивались, то многие другие последуют по этому пути за ними.
– В эпидемиологии такие случаи распространены, – заявил отец. – Особенно часто это происходит с детьми.
– А что, Хантер, – осведомилась мама, – не распространилось ли среди подростков поветрие красить руки в красный цвет?
– Нет, только я и Кевин Бэкон.
– Неужели? А по‑моему, он не особо панк.
Правда, слово «панк» она произнесла с вопросительными знаками с обеих сторон.

* * *

От дальнейшего разговора за завтраком меня избавил звонок Кассандры, соседки или подружки Мэнди.
– Кассандра! От Мэнди что‑нибудь есть?
– Да, Хантер, она звонила мне вчера вечером. Очевидно, ей пришлось выехать из города в последнюю минуту.
– Она звонила? Со своего телефона?
– Да. А почему бы и нет?
– Гм, как же она… я хочу сказать, как впечатление: у нее все в порядке?
– Ну, она говорила как бы нервно, но сам понимаешь, любой бы на ее месте дергался. Она даже собраться не успела; они пригнали посыльного за ее вещичками. А поскольку ты оставил сообщение, я решила позвонить. Мэнди сказала, что ее телефон там не работает.
– Где там?
– Где‑то в Джерси, кажется.
Я побарабанил пальцами, размышляя, нужно ли рассказывать Кассандре что‑нибудь, что может ее сбить с катушек, но по здравом размышлении решил, что, пожалуй, не стоит сажать на нее моих воображаемых насекомых.
– А она не говорила, надолго уехала?
– Ну, не точно. Вещи собрали на пару дней. Ты всегда можешь сам позвонить ей.
Я закусил губу. Вот чего они хотят.
Мы с Джен встретились в нашем заведении со старинными кушетками и крепким кофе. Выспавшись после вчерашних потрясений, она выглядела гораздо лучше. То есть, по правде говоря, выглядела великолепно. Короткая стрижка вновь поразила меня, видимо, за прошедшее время ее мысленный образ в моем сознании откатился к длинным волосам. Войдя, она помедлила на пороге (браслет на запястье приветливо поблескивал), потом улыбнулась, заметив меня на нашей привычной кушетке.
Я поднялся ей навстречу, и она, подойдя, обняла меня.
– Привет, Хантер. Прости, что я при тебе отключилась.
– Все в порядке.
Я посадил ее и отправился за кофе, а пока его наливали, все время оглядывался через плечо, только чтобы убедиться, что Джен все еще там, все еще улыбается мне и эта улыбка говорит:
«Да, это я поцеловала тебя вчера вечером».
Получив кофе, я понес чашки к столику.
Когда Джен услышала о звонке от Кассандры, мы пришли к общему мнению о том, что в плане информации этот звонок нулевой, то есть абсолютно ничего нам не дает. Из этого следовало одно: «антиклиент» каким‑то образом убедил Мэнди прикрыть их, а стало быть, в ближайшее время помощи от копов ждать не приходится.
– В общем, у меня появилась идея, – сказала Джен.
– Очередное озарение?
Она покачала головой, играя со своим браслетом, который мигал, отражая интенсивность беспроводного трафика. Люди вокруг нас удаляли спам, загружали музыку или запрашивали у самой мощной в мире поисковой системы картинки с блондинами‑теннисистами.
– Рада сказать, всего‑навсего обычная мозговая деятельность. Но пришлось поработать и руками: сегодня утром я разобрала на части мою «Пунь‑шам» камеру. Я оказалась права. Когда делаешь снимок, она отсылает копию изображения на ближайший беспроводной сервер.
– Но зачем?
Она наклонилась поближе, как будто в кушетке завелся «жучок» (я имею в виду не кусачее насекомое, а подслушивающее устройство):
– Слушай, этим ребятам, которые устроили вечеринку, пришлось основательно подсуетиться?
Не говоря обо всем прочем, они ухнули на это уйму денег, так?
– Ага. Им пришлось разработать для шампуня бренд, отснять рекламный ролик, накупить подарков и напитков, снять помещение. Тут пахнет не меньше чем миллионом.
– Вот именно. Не последнее место в этих тратах занимает раздача примерно пяти сотен бесплатных цифровых камер, подключенных к беспроводной сети. И зачем все это: только для того, чтобы собрать коллекцию снимков богатеев, которые ведут себя как животные?
Я кивнул, вспомнив вспышки, исходившие со всех сторон, по мере того как усиливался хаос. Чем больше использовалось камер с эффектом пака‑пака, тем разнузданнее становилось поведение толпы, а это, в свою очередь, заставляло фотографировать еще чаще… Лавинообразный процесс.
– Я думаю, сегодня утром у них набралась тонна этих снимков.
– А это наводит на мысль о таком мотиве, как шантаж, – сказала она.
– Сомнительно, – пробормотал я, откидываясь и погружаясь в пыльные объятия дивана. – Согласен, конечно, там у всех крыша поехала и вели себя гости сущими идиотами, но ведь в конечном счете в этом нет ничего противозаконного. Я что имею в виду – ну кто будет выкладывать серьезные деньги, чтобы прикрыть двадцатилетнего юнца, перебравшего на вечеринке?
– А если политик? Может быть, там был сын какого‑то важного лица или дочка?
Я покачал головой.
– Это слишком мелкая цель, «антиклиент» мыслит крупномасштабно. Откровенно говоря, я думаю, что они затеяли все это не ради денег.
– А помнишь, что говорила Лекса насчет больших денег и крутизны?
– Помню, конечно. Но из этого не следует, что «антиклиент» видит крутизну именно в деньгах.
Джен задумалась на секунду, потом откинулась назад и вздохнула.
– И что же ты думаешь, Хантер?
У меня перед глазами снова всплыл образ женщины, говорящей: «Позвони мне». Рано или поздно это придется сделать, но только когда я буду знать больше.
– Я думаю, нам нужно выяснить, кто она такая.
– Женщина на роликовых коньках?
Джен полезла в задний карман и достала четыре фотографии: «ковбоя», лысого громилы, футуристки и отсутствующей чернокожей – все были в черных очках для защиты от вспышек камер «Пунь‑шам».
– Во всем этом хаосе сделать снимки было очень просто.
– Хорошо, что ты сообразила.
Качество было не ахти, но что мне было нужно, я разглядел.
– Она та, кого нам нужно найти.
– Почему ее?
– Это моя работа, Джен, замечать, откуда берется крутизна. Я различаю, кто ведущий, а кто ведомый, где начинается тренд и как он распространяется. Уже при первой нашей встрече я понял, что ты сама придумала этот способ завязывать шнурки.
Джен посмотрела вниз на свои кроссовки и пожала плечами, признав, что это так.
Я снова посмотрел на снимок. Женщина была настоящей обитательницей фантастического мира клиента, места, где туфли могут летать, где движение – магнетизм и где она представляла собой чистейшее воплощение харизмы на роликовых коньках.
– Поверь мне, – сказал я. – Мы будем искать не одинокого охотника за крутизной со съехавшей крышей, а целое движение. А она – инноватор.

Глава двадцать третья

Мир тесен. Ученые это доказали.
В 1967 году один исследователь по имени Стэнли Милгрэм попросил несколько сот человек в Канзасе попробовать отправить посылки произвольно выбранным «мишеням» – незнакомцам в Бостоне. Канзасцы могли отправить посылку любому человеку, которого знали лично, кто мог потом передать ее любому, кого он знал лично, и так далее, пока не раскрылась цепочка друзей между Канзасом и Бостоном.
Посылки поступили к «мишеням» гораздо быстрее, чем кто‑либо ожидал. Среднее количество передаточных звеньев между началом и концом цепи составило пять‑шесть человек, и это вошло в историю как «шесть уровней разделения». (Или шесть степеней любимого актера моей мамы.) В нашем тесном, маленьком мире (фактически в нашей действительно маленькой стране) вы всего примерно в шести рукопожатиях от идеального возлюбленного, которого так и не встретили, или от наиболее презираемой вами знаменитости.
Так вот, если весь огромный мир настолько мал, то мир охотников за крутизной и вовсе микроскопичен. Если предположить, что наши с Джен соображения верны и «антиклиент» – это группа охотников за крутизной, сомнительно, чтобы между мной и отсутствующей чернокожей пролегало больше пары рукопожатий.
Хитрость заключалась в том, чтобы найти те самые руки, которые нужно пожать.

* * *

Но сперва нам пришлось отправиться в химчистку: рубашка, брюки, галстук – все это, чтобы получить назад деньги, следовало вернуть в магазин в идеальном состоянии. Приемщик, получив эту одежду, принялся отцеплять всю чертову уйму пришпиленных ярлычков.
– Ты носил эти шмотки?
– Ну.
– Хм.
– С ярлычками?
– Да.
– Хм. Хм. Ярлычки нужно снимать.
– А.
– Хм. Хм. Хм, – пауза. – У тебя красные руки?
– Да.
– Вы можете починить этот пиджак? – вмешалась в наш содержательный разговор Джен, за чем последовала долгая, выразительная пауза и печальное покачивание головой.
Я воспользовался случаем, чтобы сгрести ярлычки красными руками и засунуть их в карман.
– Нет. Починить не можем.
Джен убрала пиджак обратно в свою сумку, аккуратно сложив из сугубо этических соображений: уважение к покойникам.
– Не переживай, Хантер. Я посмотрю, что можно сделать.
Приемщик посмотрел на Джен и снова покачал головой.

* * *

Центральный парк, как и весь остальной Нью‑Йорк, – часть общей решетчатой системы.
Парки в других городах бывают разнообразных форм – окружности, кляксы, треугольники, петляющие очертания, которые следуют за реками. Но Центральный парк представляет собой правильный прямоугольник, наложенный на неправильной формы остров Манхэттен. Ни дать ни взять – этикетка, наклеенная на завернутый в пленку кусок мяса.
Ближе к нижней части этой наклейки, где обычно мелким шрифтом наносятся всякие загогулины, по субботам пополудни собираются представители весьма непростого племени. Они катаются на роликовых коньках под музыку, описывая круги вокруг диджея, исполняющего без всякого намека на иронию древнее диско.
Формально они вообще не относятся к пирамиде крутизны, потому что являются даже не просто увальнями, а увальнями, угодившими в некий временной пузырь, вроде тех ребят, которые шляются в футболках с логотипом «Кисс». Но на самом деле они намного круче. Их корни восходят к тем временам, когда американцы только начинали жить в условиях Акта об ограниченной дееспособности и правительство, начав сооружать повсюду пандусы и скаты для инвалидных колясок, само того не желая, создало среду для развития современной культуры скейтбордов, роликовых коньков и скутеров.
Это было давно. Они такие древние, такие вчерашние, что абсолютно за краем.
Каждую субботу там появляется Хайро Ваката, «главный по колесам», практикующий свои двойные реверсы и охотящийся за крутизной в вихревом потоке.
Обычно я держался на почтительном расстоянии от этого ритуала, не желая браконьерствовать на территории коллеги, так что прошел не один месяц с тех пор, как я последний раз являлся сюда, да и то просто посмотреть. (У меня другой стиль, и даже нацепи я на ноги колеса, это не прибавило бы мне крутизны, а только убавило.) Но имелись все основания полагать, что первым рукопожатием на пути к «антиклиенту» должно стать рукопожатие с Хайро. Чуть ли не тридцати лет от роду, он был довольно стар для охотника за крутизной, но зато по своей части знал всех и каждого, а кататься на роликах выучился сразу же, как только начал ходить.
Его легко было заметить среди примерно пятидесяти скейтеров на орбите вокруг диджея: одетый в белую фуфайку без рукавов, но с капюшоном, он стремительно нарезал круги в непосредственной близости от неровного кольца зевак. Надо сказать, что, достигнув совершенства в обращении с роликами, он превосходно катался на мотоцикле, электрическом мини‑скутере и сноуборде.
Когда Хайро скользил мимо, я помахал ему рукой, и в свой следующий проезд он съехал с площадки, пересек внешнее кольцо асфальта и остановился перед нами.
– Привет, Хантер, новые волосы?
– Типа того. В последнее время я в маскировке.
– Круто. Руки тоже.
Он развернулся кругом в другую сторону, чтобы оказаться с Джен лицом к лицу, а не поворачивать голову на несколько градусов: живя на колесах, он подсел на постоянное вращение.
– Джен, верно? Мне понравилось то, что ты выдала на той встрече. Точно в струю!
Я увидел, как она еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Наша реакция трендсеттеров на нее была раздражающе предсказуемой.
– Спасибо.
– Мэнди была мрачнее тучи. Ха! Ты катаешься на роликах?
– Недостаточно хорошо, чтобы присоединиться к вам, парни, – сказала Джен.
Парочка, проезжавшая перед нами – она лицом в одну сторону, он в другую, – совершила поворот на 360 градусов, не отпустив руки друг друга. Мыс Джен присвистнули.
– Не расстраивайся, приходи в любое время.
Он развернулся на 350 градусов и снова оказался лицом ко мне.
– Ну, что стряслось?
– Я тут подумал, Хайро, может быть, ты мог бы помочь мне найти кое‑кого. Она скейтер.
Он сделал медленное вращение – счастливый король, обозревающий свои владения.
– Что ж, ты обратился по адресу.
Джен достала отпечатанный снимок.
– Это она.
Он глянул на фотографию и кивнул, неожиданно помрачнев.
– Вау, она не сильно изменилась. Я давно ее не видел. С самого разрыва.
– Разрыва?
– Да, лет десять тому назад. Я тогда еще щенком был, и к нам всю дорогу цеплялись копы.
Он указал на диджея, окруженного звуковой аппаратурой.
– Раньше у нас здесь на ящике из‑под молока возле Уик стоял магнитофон, так чтобы во время полицейской облавы можно было схватить его и пуститься наутек. Она была с нами с первых дней, организовала этот клуб, когда ей было тринадцать.
Я удовлетворенно вздохнул, радуясь своей догадке – она была инноватором.
– Ее зовут Уик? – спросила Джен. – Это, случайно, не сокращение от «уик‑энд»?
Хайро, разворачиваясь к ней, от удивления совершил лишний оборот.
– Вовсе нет. Зовут ее Мвади, а Уик сокращение от фамилии Уикерсхэм.
Мне эта фамилия ничего не говорила.
– Значит, здесь она больше не появляется?
– Я же говорил, она оставила нас, когда ядро клуба сговорилось с…
Он назвал известную компанию, производящую ролики и скейтборды, чье имя ассоциируется с инлайн‑революцией.
– Она не захотела продаваться корпорациям? – предположила Джен.
Хайро пожал плечами.
– Насчет «продаваться» она ничего не говорила. Да что там, я в свое время был обвешан лейблами с головы до ног, и она ничего не имела против. Нет, спонсорство как таковое ей не претило, разрыв произошел из‑за нового, инлайнового типа роликов.
Он поднял ногу и показал свои ролики – четыре колесика в один ряд.
– Мвади признавала только классические роликовые коньки, на каких ездили основатели. Мы держались до начала девяностых, все остальные уже давно перешли на новую модель. «Два на два» или смерть, понимаешь?
Глаза Джен расширились.
– Ты хочешь сказать, что все это из‑за того, на каких роликах кататься?! – воскликнула она.
Хайро отъехал назад и развел руками:
– А по‑твоему, это не важно – на каких роликах кататься?
– Слушай, мы в этом мало что просекаем, – успокаивающе проговорил я. – Может, даже вообще не рубим. Так ты, значит, в последнее время ее не видел. А как найти, не знаешь?
Он покачал головой.
– Нет, это грустная история. Она была превосходным скейтером, но согласиться на новую модель не могла. И ведь не то чтобы это была какая‑то там кабала: фирма просто хотела подарить нам новые ролики и кое‑какую экипировку. Ну и, может быть, устроить парочку фотосессий.
– Ты говорил, что это был раскол, – сказала Джен. – Значит, ушла не одна Уик?
– Да, несколько человек. Но большинство в конечном счете вернулись. Мы и с фирмой‑то контачили всего одно лето. Правда, Мвади не вернулась. Она как бы… пропала.
– А кого‑нибудь из этих парней знаешь? Джен вынула и показала ему остальные снимки.
– Нет, никто из них не был раскольником. Но вот его я знаю… – Он указал на «ковбоя». – Это Футура. Футура Гарамонд.
– Он здесь бывает?
– Никогда. Но я знаю его по работе в «Городских коньках». Он дизайнер.
– Дизайнер роликов? Хайро покачал головой.
– Нет, приятель. Его специальность – журналы.

Глава двадцать четвертая

Мы направились обратно ко мне домой, чтобы заняться расследованием. Я кожей чувствовал, как мы быстро приближаемся к «антиклиенту», преодолевая «степени разделения» свободными бросками, как Бекки Хэммон.
Мы ждали шестичасового поезда на почти пустой платформе вместе с немногочисленными пассажирами, ездившими в воскресенье на Средний Манхэттен за покупками. Эти, правда, в большинстве своем были обвешаны пакетами так, что выглядели малость сдвинутыми. Должен сказать насчет чокнутых в Нью‑Йорке: чем больше у вас в руках всякой ерунды, тем ближе вы к этому диагнозу. Всякий раз, когда у меня появляется что‑то сверх рюкзака, я чувствую, что получаю право на удостоверение психа.
– Значит, этот тип занимается журналами, – сказала Джен, – Как думаешь, есть здесь связь с «Хой Аристой»?
– Может быть. У меня есть дома подарочный экземпляр. Мы можем проверить. Но я не могу представить, что весь этот журнал – подделка.
– Да, это становится паранойей, – сказала Джен. – Хотя именно этого они и добиваются.
– Чего?
– Чтобы все начали всех расспрашивать. Настоящая ли эта вечеринка? Этот продукт? Эта социальная группа? То есть существует ли крутизна на самом деле?
Я кивнул. – Это один из любимых вопросов моей мамы.
– А разве не всех мам?
Подошел поезд, и мы сели, оказавшись в «однорекламном» вагоне. В том смысле, что он весь был обклеен рекламой одной марки наручных часов.
Джен поежилась.
– Что‑то не так?
– Никогда не забуду первое утро, когда я села на этот поезд, – сказала она. – Я посмотрела на свои часы, а потом на все часы на этих плакатах. На всех было одно и то же время.
Я огляделся по сторонам. Часы на рекламе показывали десять минут одиннадцатого.
– Да. Рекламные фотографы любят ставить стрелки таким образом, чтобы циферблаты выглядели как улыбающиеся лица.
– Я знаю, но в то утро мне казалось, будто время застыло.
Я рассмеялся.
– Полагаю, даже часы на рекламных плакатах дважды в день показывают точное время.
– Я после того так и не оправилась.
Я посмотрел ей в лицо, на которое, как хищные птицы на маленькую зверушку, таращились со стен улыбающиеся часы.
– Нас всех очень легко переиначить, Джен.
– Спасибо. Ты просто обними меня, вот и все.
Я собирался было сказать, что мы можем перейти в другой вагон, но ее предложение понравилось мне больше.

* * *

В квартире моих родителей было пусто: отец на весь день отбыл на конференцию по хантавирусам, а мама на занятия по карате. Возблагодарив судьбу за отсутствие у меня старшей сестры, я провел Джен в свою комнату. Ее глаза зажглись при виде полок с трофеями моей охоты за крутизной: винтажными, производства клиента, замшевыми кедами, МР3‑плеерами размером с соломинку для коктейля – множеством всякой всячины, оригинальной и по‑настоящему крутой, найденной и подобранной где только можно и нельзя. Правда, тут до меня дошло, что я совершил ужасную ошибку.
Забыл спрятать свою бутылочную команду.
– А это что такое? – спросила Джен.

* * *

Признаюсь: как‑то раз и мне довелось выступить в роли инноватора, но только единожды.
Вы, наверное, не знаете о «бутылочных футболках». Их делают из пластика, они сродни тем футлярам, которые сохраняют холодными баночки с пивом. «Бутылочные футболки» надевают на горлышки бутылок с водой: на каждой напечатано имя спортсмена, его номер, логотип – короче говоря, миниатюрная имитация спортивной формы. Из таких футболок можно собрать полный состав команды или несколько команд. Их раздают на баскетбольных играх, вручают первым пяти тысячам владельцев билетов, а спонсирует это дело какой‑нибудь зоопарк Бронкса, кондитерская или еще что‑нибудь в этом роде.
Моя инновация заключалась в следующем: вместо того чтобы надевать «футболку» на бутылку с водой, я нацепил ее на руку. Мизинец и большой палец просунул в отверстия для рукавов, а три средних пальца в горловину. Получилось что‑то вроде перчаточной куклы в форме баскетболиста. Я сделал это пару лет назад на матче, и это поветрие распространилось по Мэдисон‑сквер‑гарден быстрее, чем болезнь легионера по круизному лайнеру. Уже на следующий день подражатели появились на улицах, и среди ребят лет этак до тринадцати это считалось круто, в струю, около трех недель. Правда, с тех пор я нигде больше ничего подобного не видел.
Не бог весть какое достижение, конечно, зато мое собственное.

* * *

Джен застыла, рассматривая ряды пустых бутылок, обряженных в форменные футболки, стоящих со смехотворной гордостью собачек в свитерах, организованных в команды и с учетом позиции игрока, не хватило только крохотных баскетбольных мячей, чтобы создать собственную крохотную лигу.
– Гм… это бутылочные футболки. Что‑то вроде… коллекции.
– Откуда они взялись? Какая‑то сумасшедшая маркетинговая компания?
– Вообще‑то большую их часть я купил, но поверь мне, собрать все это было не так‑то просто. Они продаются в фирменных магазинах для болельщиков, но чтобы получить футболку конкретного игрока, нужно найти кого‑то, кто присутствовал на той самой игре. Короче, морока еще та. – Я издал сдавленный смешок.
– А ты вообще когда‑нибудь играл в мяч, Хантер?
– Ну, с тех пор как меня выставили из детской команды – нет. Переезд из Миннесоты вскрыл некоторые пробелы в моей игре. Типа неспособности забросить мяч в кольцо или играть в защите. Единственное, что осталось от моих мечтаний о баскетбольной корзине, – эти «бутылочные футболки».
Я рассмеялся и снова с оттенком самоосуждения, как будто осуждения со стороны было мало.
– Ой, – сказала Джен, недоверчиво направив более пристальный взгляд на бутылку, одетую как Лэтрелл Спрувелл («Нике» против «Лейкерс», сезон 2001–2002, спонсор – фирма, выпускающая заменитель сахара в розовой упаковке, цена на аукционе примерно 36 долларов, может, чуть больше.)
– Что‑то вроде коллекционирования действующих лиц, – сказала она и назвала один научно‑фантастический бренд, с которым вышло четыре фильма (явный перебор).
Сгорая от стыда, я включил ноутбук.
Первым делом мы поискали в «Гугл» имя Мвади Уикерсхэм и получили отказ. Никаких однофамильцев, ни даже запроса «А может быть, вы имели в виду…» Совсем ничего.
Если не срабатывает «Гугл», от этого колбасит. Так же как когда моя тетя Мэйси из Миннесоты перестает непрерывно болтать, становится ясно, что назревает фигня.
Зато Футура Гарамонд засветился по всей Сети.
Правда, первый поиск отправил нас прямиком в библиотеку шрифтов – как оказалось, и «Футура», и «Гарамонд» – это названия классических типографских шрифтов. Пришлось добавить еще пару позиций («дизайнер», «Городские коньки»), чтобы найти человека с таким именем и установить, что в качестве молодого дизайнера он создавал гарнитуры для журналов по серфингу и скейтбордингу, потом перешел к дизайну конвертов для компакт‑дисков с текстами песен, занялся ребрендингом известного музыкального журнала, а то и двух и, как неизбежность, перешел на работу в компанию сетевого дизайна, которая должна была взорваться как раз после наступления нового века.
– Улавливаешь тренд? – спросила Джен, когда я наклонился через ее плечо, мое чтение замедлилось из‑за нового малинового запаха от ее волос.
– Гм, вроде.
Футуру увольняли с каждой работы, которую ему удавалось получить, главным образом за то, что он делал тексты нечитабельными. Его фирменным знаком были радикальные идеи типа: дизайн из двух колонок, при котором вы на самом деле не читаете эти колонки, а пробегаете их по диагонали, что превращает их в хаотичные блоки слов, которые, ударяя вам в лицо, порождают пульсирующую головную боль, сродни мельтешению на экране красных и синих вспышек – типографский эквивалент эффекта пака‑пака. Эта маленькая хитрость – не единственное преступление, которое он совершил против читабельности, но именно оно прямо указало на его желание перепрограммировать мозги тех, кто случайно оказался причастным к его работе.
– Ох! – простонал я, просмотрев макеты нескольких журнальных страниц, созданных в стиле а‑ля Гарамонд.
– А мне, в общем, это нравится, – сказала Джен.
– Но ведь бьет по глазам. И по голове.
– Да, но в хорошем смысле. Я могу понять, почему его продолжали брать на работу.
И то верно, Футура никогда не голодал. Он отточил свое искусство увольняться со скандалом, непременно привлекая внимание следующего работодателя. Всегда получалось так, что бывшие боссы, старавшиеся обуздать его таланты, приобретали репутацию закоснелых ретроградов, а их конкуренты охотно нанимали его, желая выглядеть продвинутыми и попасть в струю. Другое дело, что со временем, несмотря на приобретенный радикальный имидж, они тоже оказывались перед необходимостью увольнения Футуры. Обычно это происходило, когда их журнал становился нечитабельным.
– У этого парня длинный список врагов, – заметила Джен.
– Точно, и целей, по которым ему хочется нанести ответный удар, уйма… в общем, против тех, за кем охотится «антиклиент».
– Но пока я не вижу здесь связи с «Хой Аристой», – сказала она.
Я взял журнал с прикроватного столика и просмотрел несколько первых страниц.
– Имени Футура здесь нигде нет.
– Кто владеет журналом?
Я назвал одну гигантскую медиакорпорацию, известную своим безжалостным стремлением прибирать к рукам средства массовой информации, включая десятки журналов и один канал псевдоновостей.
– Ничего себе, – сказала Джен, щурясь на экран после очередного поиска в «Гугл». – Футуру увольняли как минимум четыре разные компании, которыми владеют эти ребята.
– Итак, мы нашли мотив.
– Проверь еще это: пару лет тому назад он решил бросить стезю наемного работника и посвятить себя собственным интересам. Хотелось бы знать, что это за интересы такие?
Я снова посмотрел через плечо Джен и прочитал о том, что бурная карьера Футуры Гарамонда пришла наконец к спокойному завершению в маленькой дизайнерской фирме под оригинальным названием «Оперативная рекламка», в которой он был единственным владельцем и боссом. Увольняемый стал увольнителем.
– Выясни адрес, – сказала Джен.
– Один секунд.
Офис «Оперативной рекламки» находился в нижней части Трайбека, примерно в трех кварталах от заброшенного дома, где исчезла Мэнди.
Я подметил отблеск улыбки Джен в отражении экрана.
– Мотив и средство исполнения, – подвела итог она.

Глава двадцать пятая

– Это район крем‑брюле.
– То есть?
– Моя сестра называет районы города по главным десертам, которые там подают. Мы находимся к западу от мороженого зеленого чая и к югу от тирамису.
И это действительно так: первым ресторанчиком, который попался нам по дороге, было крохотное бистро, втиснутое между художественной галереей и автомастерской. Посмотрев меню, мы увидели, что там подают крем‑брюле – маленькую мисочку заварного крема, верхний слой которого подплыл и потемнел, как от паяльной лампы. Пиромания нередко подталкивает к инновациям.
– Как поживает сестра?
– После того как платье было осмотрено и выяснилось, что на нем нет дырок и пятен, уже так не злится.
Я, наверное, вздрогнул.
– Ох, прости, Хантер, я и забыла о твоем пиджаке.
Она заставила меня остановиться.
– Послушай, раз уж вся эта идея с переодеванием была моей, я, пожалуй, должна разделить с тобой половину ответственности за ущерб.
– Тебе не обязательно делать Это, Джен.
– Ты не можешь мне помешать.
Я рассмеялся.
– Вообще‑то могу. Как ты собираешься поступить: связать меня и оплатить мой счет по кредитке?
– Только половину.
– Все же это пятьсот баксов. – Я покачал головой. – Забудь об этом. Я просто сделаю в погашение кредита минимальный взнос, а там видно будет. Зато у меня усиливается стимул отыскать Мэнди. Я слышал, что, когда люди ей помогают, она не остается в долгу и дает им больше работы.
– Ладно, – вздохнула Джен, – все равно у меня нет этих денег. Пока не оплачу телефон Эмили и кабель. Но я посмотрю, что можно сделать с этим пиджаком.
– А по‑моему, он скончался.
– Нет, я думаю сделать с ним кое‑что интересное. Ты бы хотел получить что‑то совсем другое? Авторскую работу Джен?
Я улыбнулся и взял ее за руку.
– По мне, так нет ничего лучше самой Джен.
Она улыбнулась в ответ, но отступила в сторону и снова увлекла меня вперед. Когда, пройдя несколько шагов, мы оказались в тени строительных лесов, она остановилась и в темноте поцеловала меня.
– Французская революция, – невнятно пробормотал я.
У меня слегка перехватило дух. Джен прижалась ко мне и прошептала:
– Продолжай.
Я улыбнулся – она стала привыкать к моим скачущим мыслям – и указал на ухабистую поверхность.
– «Хой полой» злились на власть и богатеев всегда и повсюду, но революция свершилась только во Франции, и все потому, что камни мостовых в Париже небыли ровно уложены. Разъяренная толпа могла выворачивать их из‑под ног прямо на улицах и швырять в солдат короля. Представь, что сотня крестьян швыряют в тебя булыжники.
– Ох!
– То‑то и оно, – сказал я. – Парадный мундир и мушкет – это ерунда против града камней размером с кулак. Но в городах, где камни мостовых были уложены лучше, разъяренная толпа ничего не могла поделать. Никакой революции.
Джен подумала несколько секунд, потом удостоила камни мостовой кивка.
– Значит, «хой полой» свергли верхушку аристократов именно благодаря изъяну раствора, скреплявшего камни у них под ногами?
– Да, – ответил я. – Единственное, чего не хватало, так это чтобы какой‑то инноватор кинул в толпу клич: «Эй, ребята, закидаем их булыжниками!» Тут‑то монархии и пришел конец.
Мы вышли из тени, и я оглянулся на старое здание. Строительные леса примыкали к фасаду до самого верха, шесть этажей металлических труб и деревянных мостков, забытый всеми выцветший рекламный щит, осыпавшаяся штукатурка, сквозь которую проглядывала кирпичная кладка. Я увидел то место, где когда‑то к нему примыкало другое здание: теперь об этом напоминал только иной оттенок кирпичей.
– Хантер, а тебе не приходило в голову, что и в наше время существует проблема с этим цементирующим раствором? Типа если бы кто‑нибудь сообразил что бросать и в кого бросать, то все бы развалилось и довольно быстро?
– Только об этом и думаю.
– Я тоже.
Когда мы переходили по «зебре» Гудзон‑стрит, Джен пнула кроссовкой булыжник мостовой, утопленный в растворе и почти не выступавший.
– Значит, расшатать фундамент – это задача «антиклиента», верно? Может быть, они сообразили, какие камни надо бросать?
– Может быть.
Я прикрыл глаза рукой и прищурился, глядя на табличку с названием улицы, потом на номера. «Оперативная рекламка» находилась дальше, в глубине квартала, в старом здании с железным каркасом.
– Но более вероятно, что они просто швыряются всем, что подвернется под руку.
– В субботу же выходной, – сказал я, констатируя то, о чем вообще‑то можно было догадаться с самого начала, до того как мы притащились сюда.
На наш звонок никто не ответил. Это был офис, а даже Футура, при всей его эксцентричности, не докатился до того, чтобы летом торчать на работе по субботам.
– Проверим, – сказала Джен, нажав кнопку домофона.
От этого звука в глубине моего живота возник комок холода.
– Да? – послышалось из динамика.
– Доставка, – бросила Джен нарочито хриплым голосом.
– Только не это… опять… – пробормотал я себе под нос.
Дверь открылась.

* * *

«Оперативная рекламка» находилась на верхнем этаже, и лестница вилась вокруг шахты старомодного лифта, запертого внизу. Джен вскоре обогнала меня на пол‑этажа – я видел, как мелькают ее красные шнурки сквозь решетку, окружавшую шахту. Она взлетала по лестнице с легкостью человека, привыкшего обходиться без лифта. (Мой дом превышает критический лимит в шесть этажей, и бегать по ступенькам я не привык.)
– Подожди!
Она не остановилась.
Когда я с высунутым языком добрался до десятого этажа, Джен уже нашла дверь искомой конторы в конце длинного холла.
– Заперто.
– Блин, кто бы мог подумать! И что теперь будем делать, ломать?
– Боюсь, дверь слишком крепкая. Но надо проверить.
Она завела меня за угол, туда, где ряд окон выходили в центральный колодец (что‑то среднее между двором и вентиляционной шахтой). В прежние времена оплата за жилье в Нью‑Йорке зависела от количества окон в квартире, поэтому строители изобрели здания с колодцами посередине и создали эту примечательную особенность архитектуры старого Нью‑Йорка: дома с окнами, которые выходят на окна других квартир, находясь в каком‑нибудь метре друг от друга. Мэнди все время сетовала на то, что в жаркие летние дни, когда окна открыты, Маффин, ее кот, любитель тараканов, перепрыгивает через колодец в соседскую квартиру, предположительно для того, чтобы выяснить вкус тамошних тараканов, а может, они там меньше боятся кошек.
Джен указала на одно из окон – через колодец, напротив нашего. Я увидел несколько письменных столов и темные мониторы компьютеров.
– «Оперативная рекламка», – сказала она и отворила окошко.
– Джен…
Она высунулась наружу.
– Держи меня за руку.
– Ни за что!
– Хочешь, чтобы я сделала это сама?
– Что ты, нет!
Я испугался, что это не пустая угроза: она была готова высунуться и попытаться дотянуться до другого окна, даже если я не стану ей помогать. Я испытал прилив сочувствия к Эмили. Если Джен такова в семнадцать лет, то какой же она была в десять?!
– Посмотри на это иначе. Расстояние – всего пара футов. Если бы не высота, кто бы стал колебаться?
– Да, если бы это не грозило смертельным падением, я бы не колебался.
Она глянула вниз.
– Ага, это уж точно. Поэтому ты будешь держать меня за руку.
Она высунулась снова, нетерпеливо тряся мне рукой.
Я вздохнул и крепко обхватил ее запястье обеими руками.
– Эй! Слишком крепко.
– Переживешь.
Джен лишь закатила глаза, а потом высунулась, насколько могла, и свободной рукой легко дотянулась до окна офиса «Дурилки». Ее запястье вертелось в моей хватке, когда она подтолкнула скользящую оконную раму на несколько дюймов вверх. Потом рама застряла.
– Держи!
Она переместила свой вес на подоконнике, высунувшись еще дальше вперед, а я, напротив, упершись ногами в стену, тянул ее руку назад, словно Джен была канатом, который я тянул изо всех сил. И она ухитрилась‑таки отжать окно еще на фут.
– Готово. Можешь отпустить.
– Зачем?
– Чтобы я могла перелезть, дурачок.
По правде говоря, мне было бы легче стоять так и держать ее до посинения, покуда сил хватит, но ведь навечно‑то их не хватит. Не говоря уж о том, что моя хватка перекрывает в ее руке циркуляцию крови.
– Ладно, отпускаю.
Я выпрямился, постепенно отпуская Джен, и она встряхнула кистью.
– Ох. Но спасибо.
– Только осторожнее!
Она снова улыбнулась и перекинула наружу ногу.
– Ух.
Крепко держась одной побелевшей рукой за ближнее окно, она медленно убрала свой вес с подоконника, упершись черной кроссовкой в угол колодца и перенеся вес на нее. Протянув вторую руку, Джен ухватилась за другой подоконник и потянула себя через пропасть.
В ту секунду, когда ее центр тяжести находился на равном расстоянии между окнами, я почувствовал, как мой желудок выворачивается наизнанку. Мне захотелось снова схватить ее за руку, но я понимал, что мои влажные от пота ладони – это последнее, что ей сейчас нужно. Впрочем, пока я боролся со своими страхами, опасный момент миновал и ее красные шнурки уже исчезли внутри.
– Джен?
Я высунулся, стараясь не глядеть вниз. Ее сияющее лицо появилось в окне.
– Вау! Это было круто!
Я перевел дух, хотя сердце еще колотилось как бешеное. Теперь, когда Джен благополучно перебралась через колодец, я вдруг осознал, что у меня руки чешутся перебраться самому. Забавно, что всего минуту назад это казалось мне полным бредом, но стоило посмотреть, как это делает инноватор, и мне до смерти захотелось стать следующим в очереди.
Я вспомнил находчивость, проявленную мной в зале метеоритов, свой мощный побег через зал со вспышками «Пунь‑шам». Челки у меня больше нет, я за ней не прячусь и готов к опасности.
Я перекинул ногу за окно. Шахта, казалось, притягивала меня, звала через нее перебраться.
– Э, Хантер…
– Нет, я тоже хочу перелезть.
– Конечно, но…
– У меня получится!
Она кивнула.
– Конечно получится, но ведь я могу просто открыть дверь изнутри.
Я замер, неожиданно ощутив всю смертельную тяжесть своего веса.
– Э… да, конечно… почему бы и нет.
Я втянулся обратно и, оказавшись снова в коридоре, на ватных ногах направился к вдруг показавшемуся уже не таким манящим входу в «Рекламку». Обитая металлом дверь с лязгом распахнулась.
– Ты не поверишь! – с порога объявила Джен.

Глава двадцать шестая

Они покрывали почти все стены, страница за страницей.
На сей раз это были не обычные макеты Футуры Гарамонда: он обуздал свою творческую натуру и умело подделался под псевдоноваторский стиль одного журнала, предназначенного для молодых держателей трастовых фондов.
– «Хой Аристой», – проговорила Джен.
– Похоже на то, – сказал я, подойдя поближе.
Фотографии на макетах были сделаны на памятной презентации – «пингвины» с «пингвинихами», явно пьяные, почти утратившие человеческий облик и вовсю демонстрировавшие свою завистливость, недоброжелательность, мелочность и чванливость. Все это читалось по их лицам и позам так же легко, как если бы было написано горящими неоновыми буквами. Измятые платья, сбившиеся на сторону или развязавшиеся бабочки тоже были отчетливо различимы. По мере того как взгляд перебегал со снимка на снимок, цементирующий раствор причастности к обладателям привилегий и власти растворялся под воздействием «Благородного дикаря» и из‑под напускного лоска проступал постыдный облик. По забавному контрасту случайно попавшие в поле камеры чучела животных, запечатлевшиеся на заднем плане, выглядели весьма разумными и здравомыслящими.
Добрая тысяча отпечатанных фотоснимков была приколота к длинной стендовой доске, тянувшейся вдоль всей стены, – пиратская добыча пяти сотен камер, позорище богатеньких дочек и сынков. Как и предполагала Джен, каждая подарочная камера благодаря беспроводной связи работала на «антиклиента».
– Футура, должно быть, пришел сюда сразу после вечеринки и работал всю ночь, – пробормотал я, нервно поглядывая на вход в офис. – Как полагаешь, он отправился домой спать или вышел попить кофейку?
– Думаю, он скоро вернется, – заявила Джен. – Страницы уже разложены, ждут только фото. Значит, они хотят обернуться быстро.
– Хорошо, – сказал я, продвигаясь к двери. – Если речь идет о том, чтобы обернуться быстро…
– Но что это должно быть? – не успокаивалась Джен. – Настоящий номер «Хой Аристой» или поддельный?
Я пожал плечами.
– Думаю, это как люди решат.
– Где‑то здесь должна быть обложка.
Она двинулась вдоль стены, подсчитывая номера страниц. Я, неохотно удаляясь от выхода, последовал за ней.
В дальнем конце офиса мы нашли обложку с заголовком. Анонс гласил: «Эксклюзивная вечеринка‑презентация. Специальный выпуск, только для подписчиков!»
– Нулевой номер, – сказала Джен, указывая на правый верхний угол обложки.
– Обычно так называют пробный выпуск нового журнала. Но «Хой Аристой» уже печатался. Экземпляр в наших подарочных наборах имел номер первый.
– Итак, все это ненастоящее.
– Нет, хотя выглядит вполне реалистично, – сказал я. – Достаточно, чтобы одурачить кого угодно, если бы только не эти гротескные фотографии.
– Ладно, предположим, ты прав, это не шантаж. Что‑то еще более загадочное. Но что именно?
– Хороший вопрос.
Мы оглядели офис. Близился вечер, и косые лучи солнца, проникая в окно, заливали чердак теплым светом, выставляя на обозрение неизбывную пыль на выключенных мониторах.
Широкополосные принтеры только и ждали, когда в них запустят бобины бумаги, дежурные огоньки мигали, указывая, что аппаратура находится в спящем режиме.
Несколько ноутбуков располагались вокруг беспроводной базы: вне всякого сомнения, как раз на них‑то и поступали снимки, сделанные подарочными камерами на презентации «Пунь‑шам».
Я нашел несколько образцов творчества Футуры Гарамонда – журнальные обложки из прошлого, эскиз флакона «Пунь‑шам» и несколько набросков этикеток рома «Благородный дикарь». Учитывая, что шампунь был ненастоящим, имелись все основания засомневаться и по поводу рома: я невольно задумался, насколько крепким был этот напиток и было ли в нем что‑то еще кроме алкоголя.
Ничто не наводило на мысль, что у «Оперативной рекламки» имелся хоть один реальный клиент. Гарамонд был полностью занят работой на «антиклиента».
– Посмотри вот это, – сказала Джен, держа в руках толстую гармошку распечатки. – Тут имена и адреса. Вот и номера телефонов.
– Неужели это адресный список?
Джен подняла на меня глаза.
– Ты хочешь сказать – адресный список подписчиков «Хой Аристой»?
Я кивнул.
– Посмотри, не найдешь ли тут Хиллари Уинстон‑Смит. Она должна быть на «У», не на «С».
Джен заглянула в конец перечня.
– Точно, она тут есть.
– О, тогда это точно список подписчиков «Хой Аристой», – сказал я, заглядывая через плечо Джен, чтобы пробежать глазами по адресам и подтвердить свою догадку.
Каждый третий из списка жил на Пятой авеню, причем у некоторых значился только номер дома, без квартиры.
Иметь свой дом на Манхэттене – это все равно, что владеть в каком‑нибудь другом месте аэропортом: это означает быть очень богатым. Адрес Хиллари Дефис в этом смысле был что надо – некое здание в Верхнем Ист‑Сайде, известное как обиталище кинозвезд, нефтяных шейхов и торговцев оружием.
– Они купили список подписчиков, – сказал я.
– Значит, они собираются разослать копии всем своим жертвам, – хихикнула Джен. – Очень мило с их стороны.
– И всем подписчикам‑снобам, чтобы показать им, каковы на самом деле эти аристократы. Бьюсь об заклад, эти материалы попадут и в прессу.
– Но зачем? Потратить такие деньжищи просто ради прикола? – Я покачал головой.
Джен кивнула.
– Что ты мне сказал после того, как я разозлила Мэнди патом тестировании? Типа, чтобы все запутать, нужен талант, так?
– Вроде того. – Я посмотрел на вход. – А с талантом у Гарамонда, похоже, все в порядке.
– И у него был план, в который я, кажется, начинаю взъезжать. Постепенно.
– Будь добра, растолкуй и мне, а?
Она покачала головой.
– Я еще не вполне уверена. Мы приближаемся к цели, но было бы полезно узнать, кто еще за этим стоит.
– Сколько это могло бы стоить? – Она указала на адресный список.
Я перелистывал распечатку, обдумывая вопрос. Вне зависимости от того, предназначены ли они для тех, кто увлекается сноубордом, держит дома хорька или интересуется новейшей бытовой техникой, большая часть журналов получает от подписки больше денег, чем от распространения своего издания в розничной сети. Это большой бизнес – знать, как люди воспринимают себя, сколько зарабатывают и сколько готовы потратить.
Журнал может быть просто обложкой для рекламы, однако одновременно он представляет собой библию стиля жизни. Рассказывает читателям о том, что происходит вокруг, на что следует обратить внимание и, самое главное, что следует покупать. По этой причине стоит вам подписаться на журнал, как вас начинают засыпать тоннами ненужной почты – ведь вы позиционировали себя как сноубордист, любитель хорьков или покупатель новинок бытовой техники.
Рекламодатели делят человечество на маркетинговые категории. Можно сказать, на «племена» с особыми названиями. Например, «Стрелки», «Наездники», «Центровые» или «Богемная смесь». По подписным листам журнала легче всего узнать, кто его читатели. Сейчас я держал в руках список высочайшей категории, «голубая кровь» в чистом виде, первостатейные богачи.
– Очень дорого. Как и остальная часть операции.
– Да, бьюсь об заклад, «Оперативная рекламка» за это не платила.
– А почему? Думаю, за годы работы Футура сколотил приличные деньги.
– В этом не сомневаюсь. Но охота ли ему, чтобы каждый знал, что именно он стоит за такого рода дельцем? – Она махнула в сторону страниц, развешанных на стенах. – Настолько неоригинальный и пассивный? Потому что да, шутка, конечно, вышла прикольная, но ведь это чистой воды подражание.
– Ага, к тому же можно сказать с уверенностью, что он не работает в журнальном деле.
– Значит, платил кто‑то еще. Кто‑то, связанный с «антиклиентом».
Я пожал плечами.
– Даже если мы выясним, кто оплачивал приглашения, разве это не может оказаться подставной компанией или чем‑то в этом роде? Какая‑нибудь «Пунь‑шам инкорпорейтед»?
– Может быть, – кивнула Джен. – Но кто бы ни выделил деньги, ему пришлось оплатить все эти дорогостоящие подарочные наборы: сотни флаконов «Пунь‑шам» и бутылок «Благородного дикаря», не говоря уже о камерах. Это ведь не то, что можно взять да приобрести по кредитке. Такая сумма не могла не оставить своего рода денежный след.
– Согласен.
Я покосился на переднюю дверь офиса, представляя, как в замке вот‑вот звякнет ключ. По крайней мере, мы можем быстро отсюда убраться.
– С чего начнем?
Джен подняла адресный список.
– Вот с этого. Разве твоя подруга Хиллари не работает на «Хой Аристой»?
– Хиллари не работает у них, она только обеспечивала им пиар. И она мне не подруга.
– Но она расскажет тебе, что ей известно, разве нет?
– Сообщить мне конфиденциальную информацию о клиенте? С чего бы это Хиллари так расщедрилась?
Джен усмехнулась.
– Да с того, что ей, наверное, до смерти хочется выяснить: кто окрасил ее головку в пурпурный цвет.

Глава двадцать седьмая

Все началось с моллюсков, а обернулось империей.
Трудно поверить, но финикийцы устроили все это около четырех тысяч лет назад. Узенькая полоска их земли вклинивалась между Средиземным морем и огромной пустыней: ни тебе золотых россыпей, ни оливковых деревьев, ни самоцветных рудников, ни наливающихся зерном янтарных колосьев.
Единственное, чего у этих финикийцев было хоть отбавляй, так это моллюсков, которых они собирали на побережье. И кормились ими. Моллюски были вкусными, одна беда – после них зубы окрашивались в пурпурный цвет.
Естественно, большинство людей это раздражало. Надо думать, они ворчали, говорили что‑то вроде: «Моллюски, конечно, недурны, если бы только не пурпурные зубы», но на том все и заканчивалось.
Пока одному древнему инноватору не пришла в голову безумная идея.
Представьте себе, что вы живете‑поживаете в Древней Греции, Египте или Персии и тогдашних денег у вас хоть завались. Оливкового масла, золота, самоцветов, зерна – сколько угодно. Но при этом вы всю жизнь щеголяете в одежде бежевого цвета – в светло‑бежевом, средне‑бежевом, темно‑бежевом. Вы смотрели фильмы на библейскую тему? Там все носят одежду земляных тонов, только разных оттенков. Ничего другого у вас в обиходе нет, да вы ни о чем другом и не думаете.
И вот в один прекрасный день к берегу причаливает финикийский корабль, и купцы начинают торговать пурпурными одеяниями. Пурпурными!
Долой надоевшие бежевые шмотки! Пурпур попадает в струю, входит в моду, приобретает безумную популярность. И то сказать, после того как всю жизнь носил дюжину оттенков бежевого, каждый встанет в очередь за новым, крутым пурпурным прикидом.
Цена безумно высока, отчасти из‑за пошлин, а отчасти потому, что для получения одной унции красителя требуется около двухсот тысяч моллюсков. Очень скоро финикийцы катались как сыр в масле. (В оливковом. Катались они и в золоте, и в драгоценностях, и в зерне, но принято почему‑то говорить о масле. И при чем тут сыр, не знаю.)
Родилась торговая империя. Слово «Финикия» приобрела в древнегреческом языке значение «пурпур». Вы ассоциируетесь с тем, что продаете.
Через некоторое время, однако, произошло нечто интересное. Важные люди решили, что пурпурные шмотки слишком круты, чтобы в них щеголял кто попало. Поначалу они обложили пурпур зверскими налогами, потом выпустили закон, запрещавший ношение пурпура «хой полой» (как будто они могли себе это позволить!), и наконец объявили пурпурные облачения знаком отличия коронованных особ.
По прошествии столетий этот цвет‑символ так широко распространился и так глубоко укоренился, что даже в наши дни, тысячу лет спустя, в Европе пурпур ассоциируется с королевским достоинством. И все только потому, что какой‑то инноватор, живший четыре тысячи лет назад, додумался, что проблему пурпурных зубов можно преобразовать во что‑то крутое. Неплохо!
Но к чему я вам все это рассказываю?
Через несколько дней после памятной вечеринки «Хой Аристой», когда слухи о ребятах с голубой кровью и пурпурными головами распространились по Нью‑Йорку, а заметная часть богатейших представителей высшего общества, напротив, исчезла из города, чтобы пересидеть срок действия краски в королевском уединении загородных вилл, кто‑то из обеспокоенных родителей направил флакон с остатками содержимого в лабораторию для исследования.
Выяснилось, что шампунь содержит воду, какой‑то сульфат и, в чудовищной концентрации, безопасный для здоровья, но чрезвычайно стойкий природный краситель, добываемый из моллюсков.
Еще один штрих относительно «антиклиента»: знание истории.

* * *

Хиллари Уинстон Дефис Смит гостей не принимала.
Мы находились в холле здания в верхней части Пятой авеню, где жили выдающиеся спортсмены‑миллионеры, программисты‑миллиардеры и один деятель из мира искусства, которому хватало одного лишь имени. (Впрочем, имя его, если подумать, было в своем роде королевским, и этот деятель явно любил пурпурный цвет.) Есть о чем поразмыслить.
Консьерж здания носил сшитую со вкусом пурпурную униформу, как нельзя лучше гармонировавшую с богатой пурпурной обивкой кресел, стоявших в мраморном с золотом фойе, словно демонстрируя, что перемены в жизни общества, произошедшие за последние четыре тысячи лет, были не так уж велики.
– Мисс Уинстон‑Смит неважно себя чувствует, – сообщил консьерж.
– Какой ужас! – воскликнул я. – Скажите, а вы ее сегодня, случайно, не видели?
– Она не спускалась, – покачал он головой.
– Вы уверены, что не можете позвонить ей насчет нас? – спросила Джен.
– Тут перед вами уже приходили ее друзья, и она сказала, что сегодня вниз не спустится. – Консьерж прокашлялся. – То есть, если быть точным, мисс Уинстон‑Смит сказала, что вообще не спустится в этом году. Думаю, вы ее знаете.
Я знал. И если Хиллари действительно пострадала от «Пунь‑шама», мне стоило лишь порадоваться тому, что меня не допускают к ее августейшей особе.
– Очень жаль… – заговорил я, вежливо отступив на шаг.
И тут до моего слуха донеслись клики – Джен набирала номер. Мы с консьержем, оба парализованные изумлением, обернулись к ней. Я и не знал, что Джен перенесла из адресного списка в свою телефонную книгу номер Хиллари, а он, наверное, был поражен тем, что кто‑то позволяет себе говорить с мисс Уинстон‑Смит в таком тоне.
– Хиллари? Это Джен, мы встречались два дня назад, на тестировании у Мэнди. Так вот, мы с Хантером стоим в холле твоего дома, у стойки консьержа, и у нас имеются кое‑какие соображения насчет того, как найти контрагент для шампуня, которым ты пользовалась сегодня утром.
Нам нужно, чтобы ты уделила нам немного времени, и тогда мы, может быть, сможем помочь тебе в решении этого… пурпурного вопроса. Но нам сейчас указывают на дверь, так что, если ты не…
Позади стойки ожил интерком, и в помещении зазвучал скрипучий, надломленный голос Хиллари.
– Реджинальд? Отправьте, пожалуйста, их наверх.
Привратник заморгал и даже не сразу ответил мисс Уинстон‑Смит, однако, совладав с собой, хотя глаза его округлились от изумления, указал пальцем на лифт.
– Одиннадцатый этаж.

* * *

Хиллари находилась в саду, разбитом на огромном балконе, откуда открывался вид на Центральный парк. Она была в купальном халате, с тюрбаном из полотенца на голове и, судя по тому, как морщинилась на всех открытых местах, включая подушечки пальцев, кожа, провела целый день под душем и в ванне. Глаза ее припухли от слез. Лицо, руки, предплечья до локтей, несколько локонов, выбивавшихся из‑под тюрбана, – все было окрашено в необычайный, трепещущий, королевский пурпур.
Вид у нее был потрясающий. Краска равномерно распределилась по коже и ошеломляюще контрастировала с голубыми глазами. Репутация Хиллари как крутого интервьюера одного известного музыкального кабельного ТВ‑канала во многом и была создана этими ледяными глазами. Весь ее облик нес такой же несомненный отпечаток «голубой крови», как и ее социальные связи, и, хотя, на мой взгляд, в нем всегда ощущался некоторый избыток коммерциализма, пурпурный цвет придал ее особое, присущее деловому центру, правдоподобие.
– Хантер, как вышло, что ты остался нормальным? – спросила она, как только мы с Джен выступили на солнце.
Служитель, проводивший нас сквозь дебри многоэтажных апартаментов, быстро исчез.
– В каком смысле нормальным? – не въехал я.
– Не пурпурным!
Я поднял руки, несмотря на все мои старания, еще хранившие следы кратковременного соприкосновения с «Пунь‑шамом».
– Погоди, а ведь точно.
Ее пурпурные брови сдвинулись, указывая на мучительную попытку припомнить вчерашние события.
– Точно, я ведь уже спрашивала у тебя про это вчера вечером.
– Правильно, – согласился я, не врубаясь, к чему она клонит.
– Хантер! Вчера вечером, когда мы встретились, эта гадость уже была у тебя на руках. Почему ты не предупредил меня?
Я отрыл было рот, да и закрыл обратно. Хороший вопрос. Вообще‑то меня больше волновало, как не оказаться пленником за компанию с Мэнди, чем как не дать кучке обладателей «голубой» крови не обзавестись к ней в придачу пурпурными волосами. (Честно говоря, мысль о том, чтобы поднять тревогу вообще, меня не посещала.)
– Ну, вчера вечером все так перепуталось, и…
– Мы выполняли тайную миссию, – встряла Джен. – Пытались выяснить, кто за всем этим стоит.
– Тайная миссия? – Хиллари подняла пурпурные брови. – Что за чушь ты городишь? И кто ты вообще такая?
– Мы встречались на…
– Я знаю, где мы встречались, но откуда ты такая взялась? И почему с тех пор, как ты появилась, всюду творится какая‑то дурь?
Фиолетовая ярость Хиллари прямо‑таки дырявила меня. Да, с того момента, как мне повстречалась Джен, со мной стали происходить всякие странности – на это я и сам пару раз обращал внимание, но только в момент ментального прояснения до меня дошло, что, не встретившись с ней, я, конечно, не попал бы на эту презентацию и в «Оперативную рекламку».
В этом смысле, не влезь Джен на той встрече со своими словами насчет формата отсутствующей чернокожей, Мэнди не пригласила бы нас в расселенный дом, а возможно, и сама не пропала бы в то утро, а продолжала бы вести свои дела, собирая «фокус‑группы» и фотографируя ребят в беретах, вместо… вместо того, что произошло.
Но на самом деле Джен нисколько не была виновата в том, что Хиллари приобрела такое обличье. Вечеринка «Хой Аристой» планировалась не один месяц, и Джен вовсе не обладала какой‑то зловредной способностью заставлять такие события случаться. Просто у нее было на них особое чутье: она представляла собой что‑то вроде компаса, безошибочно направлявшего меня навстречу всяческим странностям.
Примерно так.
Я решил, что с этим разберусь позже.
– Как сказала Джен, мы работаем тайно. Вчера пропала Мэнди, и мы пытаемся ее разыскать.
– Мэнди?
Хиллари подняла со стоявшего рядом с ее шезлонгом столика «Кровавую Мэри» и допила до дна. Даже выкрашенная в пурпурный цвет, Хиллари казалась какой‑то зеленоватой: надо полагать, сказывался избыток выпитого накануне «Благородного дикаря».
– А она‑то тут с какого боку?
– Мы не вполне уверены, – пробормотал я. – По правде, так вовсе не уверены.
Хиллари закатила глаза.
– Ну, Хантер! Вы, ребята, меня заинтриговали.
– Как я уже говорил, это дело запутанное, но мы думаем, что можем выяснить, что за люди учудили этот прикол с «Пунь‑шамом». Нам просто нужна от тебя кое‑какая информация.
– Но ты даже не…
Она заморгала, и на мгновение мне даже показалось, что вот‑вот заплачет. Я отвел глаза, глядя мимо экзотических растений и деревьев в кадках, глядя за парк, на зазубренный силуэт небесной линии Среднего Манхэттена, небоскребы которого торчали над зеленью, словно зубы.
Хиллари ограничилась тем, что всхлипнула.
– Ты просто взял и ушел, Хантер. Ничего мне не сказал, а ведь знал же, что это краска.
– Ну, наверное, да. Но я действительно не имел ни малейшего представления о том, что там на самом деле происходит. Я хочу сказать, все эти мелькающие вспышки вконец меня заморочили…
– Хиллари, позволь спросить, – встряла Джен. – Выйдя из душа и увидев себя в зеркале, ты сразу начала обзванивать своих друзей, чтобы предупредить их?
– Я, – начала было она, но ее слова растворились в пурпурном смущении. – Ну, может быть, не сразу. Но это было этим утром. А Хантер знал о том, чем все обернется еще вчера, на вечеринке.
– И ты считаешь, что…
Она отмахнулась от Джен, как от надоедливого комара.
– Вам бы это не показалось таким смешным, окажись вы сами пурпурными.
– Не думаю… – начала Джен, но развела руками.
– И все‑таки у всего этого имелись смешные аспекты.
Хиллари тяжело вздохнула.
– Да, это было смешно, Хантер. Но я думаю, вам обоим лучше уйти.
Она постучала по клавише беспроводного интеркома рядом с пустым бокалом из‑под «Кровавой Мэри», и из внутренних помещений донесся звук зуммера.
– Послушай, Хиллари, – сказал я. – Мне жаль, что я не предупредил тебя насчет краски. Но мы можем найти людей, которые это устроили.
– Поздно. Чем это поможет? – буркнула она, наградив меня сердитым взглядом.
– Но если мы найдем этих ребят, – указала Джен, – то, возможно, найдем и антидот.
Вернувшийся официант маячил у двери в сад, в то время как Хиллари норовила прожечь в Джен дырку своими прищуренными глазами.
– Антидот?
Джен пожала плечами.
– Раз они возились с этим красителем, то наверняка пачкались сами и позаботились о способе смыть краску.
– Еще «Кровавую Мэри», – распорядилась Хиллари, встряхнув лед в пустом бокале и не отрывая глаз от Джен. Официант испарился.
После нескольких мгновений пурпурного раздумья она сказала:
– Чего ты хочешь?
– Узнать имена всех тех, кто платит за список подписчиков «Хой Аристой», – ответил я.
– Список? Ладно, я кое‑куда позвоню.
Она подалась вперед, вынула соломинку из своего пустого бокала и грозно указала ею на меня.
– Но с этого момента, Хантер, тебе лучше держаться от меня подальше. Иначе ты рискуешь проснуться с чем‑нибудь похуже, чем пурпурная голова.

Глава двадцать восьмая

Мы ждали звонка в деловом квартале поблизости, в дальнем углу нашей излюбленной кофейни, сидя на пыльной кушетке, соприкасаясь плечами. Ощущение было восхитительное.
– Что тебя беспокоит? – спросила Джен.
Я посмотрел на свои пурпурные руки.
– Хиллари права. Мне следовало бы сказать кому‑нибудь про шампунь прошлым вечером, после того как я понял, что это краска. Вся вечеринка представляла собой ловушку, и мы просто позволили всем в нее угодить.
Джен успокаивающе прислонилась ко мне.
– Погоди. Нам просто не до того было, мы старались не попасться. Я имею в виду, попасться по‑настоящему, а не просто оказаться с пурпурной головой или угодить в кадр в момент идиотского поведения. Разве ты не бежал, словно спасая свою жизнь?
– Еще как, причем дважды задень. Но мне по‑прежнему неловко из‑за того, что я не предупредил Хиллари.
– Ты чувствуешь себя виноватым из‑за ее пурпурной головы? – хихикнула Джен. – Ничего страшного, переживет. Вспомни, мы потащились на эту вечеринку расследовать похищение, а не выручать кучку избалованных сынков и дочек богатеев.
Я слегка отстранился, чтобы лучше рассмотреть улыбку на ее губах.
– А ты не находишь, что похожа на этих ребят? Я имею в виду «антиклиента»?
– Хм… не сказала бы, что они мне нравятся. – Она откинулась на старой кушетке и вздохнула. – Наверное, они опасны, я беспокоюсь насчет Мэнди и, конечно, не хотела бы попасться им в руки.
– Но…
– Но мне нравится их стиль, – сказала она и улыбнулась. – А тебе?
Я хотел возразить, но передумал. Против правды не попрешь: «антиклиент», несомненно, обладал стилем. Все у них было в струю, причем крутизну они использовали новым, оригинальным способом. Я потратил годы, изучая, как инноваторы меняют мир, и процесс этот всегда бы не прямым, а вероятностным, отфильтрованным сквозь сито деятельности охотников за крутизной, трендсеттеров и, наконец, гигантских компаний, в то время как сами инноваторы оставались невидимыми.
Это как в эпидемии: пациента ноль всегда труднее всего выявить. Следить за тем, как инноватор предпринимает прямые действия, это просто здорово. Завораживает. «Антиклиент» снимал рекламные клипы, устраивал презентации, проводил свою собственную, причудливую маркетинговую кампанию.
Мне хотелось посмотреть, каков будет следующий шаг.
– Возможно, – признал я. – Но чего, по‑твоему, они добиваются?
– В долговременной перспективе?
Джен глотнула кофе.
– Думаю, ты был прав насчет булыжников.
– «Антиклиент» хочет пошвыряться камнями?
– Нет. Ну, может, немножко и пошвыряется: булыжник туда, булыжник сюда. Не это главное. По моему разумению, его цель – ослабить раствор, удерживающий кладку мостовой.
Я нахмурился: такой ход мысли казался чреватым головной болью пака‑пака.
– Не могла бы ты чуточку прояснить свою метафору?
Джен покачала головой.
– Ты знаешь, что за раствор я имею в виду. Нечто, контролирующее образ мыслей каждого, то, как он видит мир.
– Рекламу?
– Это не просто реклама, а целая система: маркетинговые категории, племенные границы, все те конструкции, в которые улавливаются люди. Или в которых замыкаются.
Я покачал головой.
– Не знаю. Нулевой выпуск «Хой Аристой» ведет огонь из пушек по воробьям. Я имею в виду – что они хотят показать? Что избалованные отпрыски богатых семей смешны? Я не вижу здесь ничего революционно нового.
– Ты по‑прежнему хотел бы рассказать Хиллари Дефис о том, что видел в «Подвижной дурилке»? С ее связями она, вероятно, могла бы остановить все еще до того, как заработал печатный станок.
Я рассмеялся.
– Черт возьми, нет, конечно!
– Вот именно, Хантер. Раз ты хочешь это отправить, значит, хочешь посмотреть, что выйдет. Каждый, кто получит экземпляр в руки, жадно проглотит каждую страницу, даже те несчастные люди на картинках. Потому что это информация извне. И мы все изголодались по ней.
– Но что в итоге это даст?
– Как я уже говорила, это ослабит раствор, цементирующий каменную кладку.
– И они смогут швырять больше камней?
– Нет, Хантер. Ты что, еще не въехал? «Антиклиент» не просто хочет пошвыряться камнями. Он задумал развалить мостовую. Замысел в том, чтобы кидать камни начали все.
Спустя несколько минут снаружи прозвучал клаксон: на улице, в удлиняющихся тенях раннего вечера, ждал длинный лимузин. Когда мы приблизились, тонированное окошко опустилось на несколько дюймов и оттуда, сжимая лист бумаги, высунулась пурпурная рука.
Я почувствовал холодное дыхание автомобильного кондиционера и еще более холодный взгляд: молодой пурпурный хой аристой таращился на меня с заднего сиденья.
Он исчез, когда опустилось окно, и, в то время как Джен просматривала бумагу, я проследил за машиной, влившейся в транспортный поток, унося своего пассажира назад, к хорошо охраняемым участкам Верхнего Ист‑Сайда.
– Ну, тут особых мозгов не надо, – заявила Джен, склонившись над нашей добычей.
Список был составлен на фирменном бланке «Хой Аристой» – бумага цвета зеленого яблока с золотым тиснением, буквы отпечатаны сочной пурпурной краской. Он включал всех подозреваемых: производителя несусветно дорогих дамских сумочек, банк в одной тропической стране, известной как оффшорный рай, национальный комитет некой политической партии. Но одно название стояло особняком, столь же «неприметное», как паук «черная вдова» на куске белого хлеба.
– «Два на два продакшн».
– Звучит знакомо, – заметила Джен.
Мне припомнились слова Хайро, касавшиеся его раскола с Мвади Уикерсхэм по поводу роликовых коньков: «два на два» или смерть.
У меня вырвался смешок.
– А ведь, похоже, это действительно насчет колес.

Глава двадцать девятая

Когда в давние времена английские джентльмены охотились, они время от времени орали во всю мощь своих легких клич: «Сохо!» (Почему, я точно не знаю, может, тогда это означало «Ату!» или что‑то в этом роде.) Значительно позже, когда многие былые охотничьи угодья пустили под застройку и туда напихали магазинов, театров и ночных клубов, какой‑то гений из числа торговцев недвижимостью, видать в память о прошлом, решил присвоить новому крутому району такое название – Сохо.
Значительно позднее заброшенная промышленная зона южнее Хьюстон‑стрит была реконструирована, там открылись магазины, театры, ночные клубы, и какой‑то новый гений из числа торговцев недвижимостью решил вдохнуть новую жизнь в старый, но не потерявший крутизны бренд Сохо, благо тому нашлось простое обоснование.
Впоследствии тот же принцип образования названий стал со скоростью тропической лихорадки распространяться и на другие районы. Видимо, гениев среди торговцев недвижимостью хоть пруд пруди.
В наши дни, когда продвинутая молодежь, тоже своего рода охотники, ищет самые крутые магазины, театры, ночные клубы и все такое, у всех на устах клич «Дамбо».
Так называют район старых фабричных зданий и индустриальных перспектив за Манхэттенским мостом – последнее прибежище истиной крутизны. На этой неделе.
Туда и лежал наш путь.
Мы проехали на метро до Йорк‑стрит, самого края Бруклина. Вагон попался спокойный, наполненный в основном крутыми ребятами с зачехленными гитарами и ноутбуками, в татуировках и металле. Все они возвращались домой с работы в качестве дизайнеров, писателей, художников, модельеров. Одного я даже узнал: мы сидели в одной кофейне. Наверное, один из тех, о которых потом биографы пишут: «Его первый роман был написан за столиком кафе».
Мы с Джен вышли из метро и двинулись по Йорк. Слева от нас над рекой простерся Манхэттенский мост. На сей раз я не ощущал смутного дискомфорта от того, что нахожусь не на Манхэттене. Со стороны «антиклиента» мы имеем дело с ренегатами из числа охотников за крутизной, и здесь им, конечно, самое место. Большая часть крутняка вышла из метро вместе с нами: огоньки их сигарет и экраны телефонов светились и таяли в темноте, по мере того как они расходились по старым улицам, направляясь в реконструированные под жилье промышленные здания. Мне очень хотелось надеяться, что этот район сохранит свою атмосферу к тому времени, когда я стану жить отдельно от родителей, хотя, признаться, верилось в это с трудом. Когда еще я смогу позволить себе собственное жилье?
Йорк‑стрит свернула на запад, по направлению к Флашинг‑авеню, что проходит мимо Бруклинских военно‑морских верфей – логовища «Два на два продакшн».
Старые изображения этой верфи я видел в Музее естественной истории, в том самом зале, где выставлены метеориты. Та самая железная глыба, за которой я прятался, около века назад пролежала несколько лет на здешней территории. Все это время власти пытались сообразить, что делать с неземным сувениром весом в тридцать четыре тонны. Интересно, часто ли в ту пору метеорит, притянув стрелки компасов, привлекал сюда корабли, и не с ним ли связано то, что этот уголок Бруклина считается мистическим местом, где происходит уйма всяких странностей. Не зря же, в конце концов, он носит имя диснеевского летающего слона Дамбо.
В наше время на территории Бруклинских военно‑морских верфей давно нет ни метеоритов, ни военных кораблей, ни вообще каких‑либо судов.
Огромные судостроительные цеха были превращены в киностудии, офисы и просторные помещения для компаний, создающих декорации для бродвейских мюзиклов.
– Хотелось бы знать, зачем «антиклиенту» столько места? – спросила на ходу Джен.
– Жутко интересно. Там можно спрятать что угодно. Воздушную эскадру, стаю саранчи… загородный дом с лужайкой.
– Боже мой! Думаешь, это смешно?
Мы дошли до поста охраны на проходной и спросили, как найти компанию «Два на два продакшн». Охранник неохотно оторвал взгляд от телевизионного экрана и оглядел нас с головы до ног.
– У них что, опять съемки?
– Ну… да.
– Я думал, в понедельник они уезжают.
– Ну да, по плану. Но они сказали, что хотят нас видеть прямо сейчас.
Он потянулся к стопке фотокопий планов верфи, на верхней небрежно поставил крестик и протянул план нам, продолжая смотреть телевизор.
Снаружи Джен дала волю своему возмущению.
– Нет, каково – съемки! Неужели мы выглядим как актеры?
(Инноваторы, как правило, не любят актеров, которые по определению являются имитаторами.)
– Не знаю, Джен, представление ты устроила весьма убедительное.
Она воззрилась на меня.
– Конечно, – добавил я, – они могли снимать рекламу для туфель.
– Ну да, полагаю, я могла бы иметь к этому отношение. Но сама мысль о том, чтобы сниматься…
Она поежилась.
Военно‑морская верфь по случаю субботы была почти пуста, ее открытые пространства после тесноты Манхэттена вызывали головокружение.
Мы прошли под гигантскими арками из ржавого, заляпанного краской металла, пересекли заброшенную узкоколейную дорогу и проследовали между старинными заводскими корпусами и сборными металлическими ангарами, обрамленными рычащими выступами кондиционеров.
– Это здесь, – сказал я.
Вывеска «Два на два продакшн» красовалась над большущей раздвижной дверью старого кирпичного здания, в котором можно было бы спрятать линкор.
Я почувствовал, как звенят от напряжения мои нервы. Кажется, нам опять предстояло совершить незаконное, тайное и, вероятно, опасное проникновение.
Но нет смысла противиться судьбе.
– И как мы попадем внутрь? – спросил я.
– Может быть, здесь?
Джен потянула здоровенную дверную ручку, и дверь отворилась.
– О, сработало!
– Но это значит…
Джен кивнула и показала свой искрящийся браслет, затем, нажав ногтем на переключатель, отключила индикацию и шепнула:
– Это значит, что они здесь, вероятно, пакуют вещички, готовясь к переезду. Нам лучше не шуметь.
Внутри царила тьма.
Мы пробирались среди каких‑то бесформенных, поглощенных мраком и тишиной предметов. Джен натолкнулась на что‑то, и оно сердито царапнуло бетонный пол. Мы оба застыли и не шевелились, пока не стихло продолжительное эхо. По нему было ясно, что вокруг нас огромное пространство.
По мере того как глаза привыкали к темноте, у меня создавалось впечатление, что постепенно выступающие из мрака очертания окружающих предметов мне знакомы, словно я уже здесь бывал. Пришлось напрячь зрение – оказалось, мы идем между ресторанными столиками с перевернутыми на них стульями.
Я протянул руку и остановил Джен.
– Тебе это ничего не напоминает? – шепнул я.
– Не знаю. Закрытый ресторан?
– Точнее, место, которое должно выглядеть рестораном в рекламном ролике шампуня.
Я пробежался пальцами по стульям, припоминая рекламу.
– Где герой «жабу» вместо «крабов» заказывал.
Она огляделась.
– Ты уверен?
– Ну, не совсем… – Я всмотрелся во тьму, силясь различить очертания предметов. – О, да тут никак и старые театральные кресла.
– А они‑то с чего?
– Как же, помнишь тот эпизод из клипа, с театром? Где у капельдинера язык переклинило.
– С чего это им вздумалось имитировать в студии зал театра? – Джен покачала головой. – Здесь же Нью‑Йорк – город театров.
– Н‑да…
Я пробрался к сиденьям, которых было всего‑то пять рядов, по десять кресел в каждом, перед красным бархатным занавесом. Вообще‑то Джен права – в городе, где полным‑полно настоящих театров, не говоря уж о ресторанах, эта имитация зрительного зала выглядела зряшной затеей.
– Может быть, им требовался полный контроль над ситуацией? Абсолютная секретность?
– А может, они просто чокнутые? – предположила Джен.
– Это как раз можно сказать с уверенностью…
– Тсс!
Застыв в темноте, Дженни наклоном головы указала налево.
Я услышал голос, эхом отдававшийся в просторном зале, и, вперив взгляд в сумрак, настороженно прислушался. По ту сторону огромной студии была видна тусклая полоска света под дверью, колебавшаяся, как будто внутри кто‑то расхаживал по помещению. Голос продолжал звучать, и, хотя слова скрадывало расстояние, резкий тон показался мне знакомым.
Так, будучи в крайнем раздражении, говорила Мэнди Дженкинс.

Глава тридцатая

Я понизил голос даже не до шепота, а до дыхания:
– Тихо!
Среди всего этого хаотического нагромождения невидимых в темноте предметов «тихо» означало в первую очередь «медленно». Мы продвигались, словно водолазы, шаг за шагом, щупая мглу перед собой вытянутыми руками. По мере нашего приближения к цели глаза приспосабливались к темноте, полоска света под дверью казалась все ярче. Стал различим грубый бетон пола, похожий при этом освещении на изрытую кратерами поверхность Луны.
Постепенно мне стало ясно, что в этой стене студии имеются и другие двери, в большинстве темные, но из‑под некоторых тоже пробивался свет. Из‑за стены доносились звуки, наводившие на мысль о перемещении тяжелых предметов по шершавому полу. Несколько металлических лестниц исчезали наверху в темноте. Узкий, опоясывавший студию подиум обеспечивал доступ к стальным конструкциям, на которых крепились прожектора и прочее световое и акустическое оборудование.
Свет из щелей вокруг двери, которую мы заметили первой, бил, казалось, особенно ярко, и мое воображение тут же нарисовало мощную лампу, направленную через голый стол прямо в лицо Мэнди.
Дверь глушила ее голос, но все же мне удалось разобрать фразу:
– Я думаю, вы все не так поняли.
Ответ прозвучал слишком тихо, чтобы его можно было разобрать, но в тоне слышалась холодная угроза.
Из‑за двери послышался скрип отодвигающегося стула, потом шаги. Джен стремительно бросилась к какому‑то массивному приспособлению, она отчаянно махала рукой, чтобы я тоже бежал к укрытию. Светящаяся щель померкла – кто‑то подошел к выходу.
В паническом молчании я сделал несколько шагов в направлении Джен и присел на корточки возле нее как раз в тот момент, когда дверь распахнулась, выпустив в огромную студию ноток света. В поле моего зрения появились ковбойские сапоги и бело‑красные туфли производства клиента. Ковбой, известный также как Футура Гарамонд, вывел Мэнди.
Когда дверь закрылась, тьма окутала их, однако сверху тут же пролился свет – включился ряд верхних светильников. Джен потянула меня назад в укрытие, а Футура Гарамонд смотрел в нашу сторону, держа руку на выключателе.
Я тесно прижался к Джен, сердце мое отчаянно колотилось. Он услышал мои шаги? Увидел нас?
– Эй? – окликнул он.
Мы застыли как вкопанные, затем Футура покачал головой и повел Мэнди к другой двери, находившейся в десяти метрах в стороне. Он открыл, Мэнди вошла туда одна, и Гарамонд со щелчком запер ее.
– Я скоро вернусь, – сказал он сквозь дверь, повернулся и исчез, поднявшись вверх по лестнице: сапоги звякали по металлу. Глядя вверх через подиум, мы видели, как он прошел прямо у нас над головами. Потом шаги стихли.
Мы сидели, прижавшись друг к другу, и прислушивались. Не затаился ли он наверху, глядя вниз и выжидая, когда мы выдадим себя? Или этот подиум ведет в другую часть здания?
– Пошли, – прошептала Джен после нескольких долгих секунд ожидания.
Мы начали подкрадываться к двери, за которой исчезла Мэнди. Я нервно поглядывал на лампы верхнего света. На свету я чувствовал себя беззащитным, но отключать его было нельзя, Гарамонд, где бы он ни находился, мог бы это заметить. Подобравшись к двери, Джен взялась за ручку и осторожно, прямо как взломщик сейфов, попыталась ее повернуть.
Она покачала головой. Заперто.
Я приложил ухо к холодному металлу и прислушался. Ничего. Именно там они должны были держать Мэнди в промежутках между допросами. Чего они хотели добиться? Выпытать маркетинговые секреты клиента? Раскопать компромат? Выведать побольше обо мне?
Чего бы там ни хотел от Мэнди «антиклиент», пришло время ее вызволить. И поскорее. Футура Гарамонд сказал, что скоро вернется.
Джен, вопросительно глядя на меня, мимически изобразила стук в дверь.
Я отрицательно покачал головой. Нельзя было допустить, чтобы Мэнди принялась нас окликать, спрашивая, кто это. Особенно с учетом ее широко известной способности перекрывать голосом шум любой, самой неуправляемой «фокус‑группы».
Я произвел в направлении двери жест, имитирующий удар, и Джен кивнула в знак согласия. Надо ломать.
К сожалению, мы как‑то забыли прихватить с собой таран. Металлическая, промышленного серого цвета дверь выглядела неприступной, не говоря уж о том, что стоит нам начать в нее ломиться, как нас тут же схватят. Неплохо бы вышибить ее одним духом, забрать Мэнди и задать драпака в другой конец студии.
Я огляделся по сторонам, ища что‑нибудь, способное одолеть дверь, но, кроме висевшего в углу огнетушителя, ничего не увидел.
Однако Джен вышла передо мной и показала назад, туда, где мы скрывались.
В верхнем свете я разглядел штуковину, за которой мы прятались. Это была операторская тележка – тяжелая четырехколесная платформа для передвижения по съемочной площадке. В передней ее части находился прочный, похожий на стрелу крана кронштейн для крепления камеры.
Я улыбнулся. У нас появился таран.
Торопливо прокравшись обратно к тележке, мы сделали пробный толчок. Устройство было предназначено для того, чтобы гладко, без тряски и шума перемещать камеру во всех направлениях.
Мы обменялись улыбками. Клево!
Тележку мы нацелили так, чтобы кронштейн камеры угодил в самую середину двери.
Раз… два… – принялась отсчитывать Джен.
По счету «три» мы налегли на тележку своим совокупным весом. Спроектированная для быстрого передвижения, она бесшумно покатилась по гладкому полу, стремительно набирая скорость.
Вдруг секунд за пять до столкновения дверь открылась!
Я попытался остановить наш таран, однако чертова тележка вырвалась из рук и неудержимо неслась вперед.
В проеме с озадаченным видом стояла Мэнди, позади нее белело маленькое помещение.
– К‑какого?..
Мэнди осеклась, когда тележка устремилась прямо на нее, но в последний момент совершила единственно разумное действие – захлопнула дверь.
Тележка ударила: резкий звук, словно машина на полной скорости сбила пустой металлический мусорный бак, эхом прокатился по обширному пространству. Дверь вмялась внутрь, приняв в себя стрелу камеры, как живот принимает кулак при сильном ударе под дых.
– Мэнди! – вскричал я, прыгая вперед.
Мы с Джен отчаянно потянули тележку назад, и дверь распахнулась наружу, а затем слетела с петель и рухнула на пол. Мэнди, стоявшая в маленькой комнате, ошарашено смотрела на нас с возвышения. Как я понял, дело было в туалете, и она вскочила на унитаз, чтобы спастись от неистовой тележки. Из сливного бачка доносилось успокаивающее журчание текущей воды.
– С тобой все в порядке? – крикнул я.
– Хантер? Какого черта ты…
– Некогда! – воскликнул я и потянул ее вниз.
Джен уже бежала назад через студию, прочь из круга служебного освещения, в темноту. Задевая за невидимые препятствия, рискуя споткнуться и загреметь, я тащил за собой ошеломленную Мэнди к большим скользящим сценическим дверям.
Позади слышались звуки суматохи, двери распахивались, в студию ворвался свет. Ничего, нам бы только добраться до вахты на главном входе, а еще лучше выскочить на улицу…
– Хантер! – вопила Мэнди, которую я тащил за собой, как мешок.
– Просто беги! – заорал я, пытаясь рвануть ее вперед, но она уперлась пятками так, что мне пришлось остановиться.
Я развернулся к ней лицом.
– Ты что делаешь? – вскричала она.
– Тебя спасаю!
Длившуюся вечность секунду она таращилась на меня, а потом со вздохом сказала:
– Ох, Хантер, какой же ты… вчерашний. Потом мир взорвался ослепительным светом, в нас со всех сторон с жужжанием ударили лучи прожекторов.
– Ох, дерьмо! – услышал я возглас Джен. Полностью дезориентированный режущим светом, я закрыл глаза ладонью. Вокруг слышались звуки приближающихся шагов и катящихся металлических роликов.
Да уж, дерьмо, точнее не скажешь.

Глава тридцать первая

Из‑за слепящей стены света послышался властный голос:
– Это и есть Хантер Брак, тощий белый малец, выглядящий так, словно у мамочки не хватает времени заняться его внешним видом?
Даже ослепленный и еле живой от страха, я возмутился этой в корне несправедливой оценкой. Если я был не в штанах из серого рубчатого вельвета и не в футболке цвета высохшей жвачки, то только потому, что нуждался в социальной невидимости.
– Это была маскировка, сами знаете!
– Знаем‑знаем, – прозвучал с другой стороны более низкий голос лысого здоровяка.
– А это у нас кто? – спросил первый голос.
Я услышал звук катящихся по бетонному полу роликов, с болезненным любопытством разлепил веки и увидел, как из слепящего сияния грациозно выкатывается Мвади Уикерсхэм. Мне удалось приметить и другие фигуры, окружавшие нас, перекрывая все пути к отступлению. Из облака света выступили шоферская шапочка и ковбойские сапоги Футуры Гарамонда, который воззрился на ноги Джен.
– О, смотрите, – указал он на шнурки.
Среди похитителей распространился ропот узнавания.
– Точно, – подтвердила Мвади Уикерсхэм, глядя вниз с высоты своего увеличенного роликами роста. – Сама до этого додумалась, конфетка?
Джен покосилась на нее.
– Вы имеете в виду шнурки?
– О них мы сейчас и говорим. У Мэнди есть снимок. – Мвади кивнула, как величественная королева, выражающая одобрение подданным. – Хорошая работа.
– Хм, спасибо.
– Пойдем отсюда, – потребовал я, если, конечно, произнесенные высоким, срывающимся голосом слова могли быть восприняты как требование.
– Не раньше, чем договор будет подписан, – сказала, повернувшись ко мне, Мвади Уикерсхэм.
Я посмотрел на Мэнди и был награжден презрительным взглядом, какие она обычно приберегала для самых последних и назойливых лохов.
– П‑погоди, – заикаясь, пробормотал я. – Какой договор?
– Величайшая сделка в моей жизни, Хантер. – Она вздохнула. – Почему бы тебе не совать нос не в свое дело и не портачить?
Мы расселись за одним из столиков псевдоресторана: Джен и я, Мвади Уикерсхэм, Мэнди и Футура Гарамонд. Еще несколько их приспешников стояли вокруг, почти неразличимые позади источников яркого света. Я приметил вспышку на серебряных волосах саркастической футуристки и различил знакомый силуэт лысого громилы. Их напряженные позы наводили на мысль, что уходить они не собираются. С нашего островка света казалось, будто подиум простирается во всех направлениях на мили, что создавало эффект важности нашего разговора.
– Так тебя не похитили? – спросил я Мэнди в третий раз.
– Поначалу, наверное…
Она взглянула на Мвади Уикерсхэм, словно ища помощи.
Уикерсхэм сняла темные очки, и я моргнул. Глаза у нее оказались зелеными, как у Джен, но более пронизывающими, тем паче что в ярких лучах киношных светильников они сузились до щелочек.
Она носила белую майку, потертые джинсы без лейбла с широким черным ремнем и цепь под золото на шее. «Мальчишеский» стиль, типичное дитя улицы, порождение середины эпохи брейк‑данса.
Зимой этот прикид дополняет кожаная куртка. Из истории охоты за крутизной я знал, что фирменный стиль тех, кто рос в восьмидесятых годах в Бронксе, практически совпадает с обликом фирмоненавистников.
Она положила очки на стол с неторопливостью непререкаемого авторитета, проистекавшего из того факта, что эта особа, хоть и принадлежала к старшему, вроде бы уже отстойному поколению, была по‑настоящему крутой.
– Мы решили заключить сделку.
– Вы пошли на сговор с клиентом? – изумилась Джен.
– Представь себе. Фактор внезапности в любом случае был уже упущен. А они хотели заполучить модель.
– Да, мы хотели, – подтвердила Мэнди.
– Подожди, – обратился я к Мэнди, – ты сказала «мы»?
– И вы их продали? – одновременно спросила Джен у Уикерсхэм.
Я чувствовал себя так, будто читаю субтитры, не совпадающие с диалогом.
– Хм?
– Изначально этого не предполагалось, – угрюмо ответила Уикерсхэм на фоне позвякивания роликов, поскольку ее ноги под столом беспрерывно двигались взад‑вперед. – Мы работали над этой обувкой два года, довели модель до ума и собирались выпустить на улицы, чтобы навести шороху. Но кое‑кому в нашей организации показалось, что они слишком уж крутые. Идея была в том, что мы должны побеждать подобное подобным, бить клиента на его поле его же оружием.
– Что‑то вроде того, как Тони Беннет пародирует самого себя, – заметила Джен.
Я обнаружил, что киваю. Кое‑что, во всяком случае, прояснялось.
– Когда мы впервые увидели эту обувь, то поначалу не могли взять в толк, то ли это действительно подделка, то ли такой хитрый маркетинговый ход клиента. А вы, значит, занервничали, подумав, что это может привести к обратному результату.
– Я‑то не занервничала, – заявила Уикерсхэм тоном, дающим понять, что она не нервничает никогда. – Но некоторые задергались и стали действовать самостоятельно.
Она пожала плечами.
– Такое случается, когда имеешь дело с анархистами.
– Они позвонили в полицию? – спросила Джен.
– Кто‑то позвонил клиенту, – ответила Мэнди. – Известил о партии поддельного товара. Но прежде, чем сообщить в полицию, большие боссы из правления решили проверить обстановку на месте и послали своего менеджера. Грега Харпера.
– Твоего начальника, – дополнил я. – И когда он их увидел, то понял, что имеет дело с подделками, которые лучше оригинала.
Мэнди хихикнула.
– Да, но офисная крыса вроде него понятия не имеет, как разбираться с такими проблемами. Ему потребовалась уличная экспертиза на месте: он позвонил мне и поручил этим заняться.
– А ты позвонила нам с Джен, – продолжил я.
Заговорил Футура Гарамонд, его шоферская кепка подпрыгивала. (На ней был изображен классический силуэт обнаженной девушки, какие можно видеть на брызговиках восемнадцатиколесных трейлеров, и мне подумалось, что для него это едва ли прошлый год.)
– К тому времени мы поняли, что происходит, и приняли решение перевезти обувь из города в другое место, пока все не утрясется. Но Мэнди появилась, когда мы готовились к транспортировке. Кое‑кто ударился в панику.
Он и Уикерсхэм наградили лысого недовольными взглядами.
Тот пожал плечами и ответил:
– Думать было некогда, пришлось импровизировать. Оставил обувь, занялся Мэнди. Все было сделано в лучшем виде.
– Значит, это ты похитил Мэнди, – сказала Джен.
– Я же сказал, это была импровизация.
Я повернулся к Мэнди.
– Но когда ты успела договориться с ними?
В моем тоне звучало недоверие, хотя заключить сделку с собственными похитителями было вполне в духе той Мэнди, которую я знал и любил. Я живо представил, как она постукивает по своему клипборду, помечая галочкой один пункт контракта за другим.
– Мисс Уилкинс все схватывает на лету, – признала Мвади, удостоив Мэнди кивком. – Работает оперативно. Она поняла, что мы хотели избавиться от обуви, а клиент желал ее приобрести. И предложила хорошую цену.
Еще пара пунктов – и дело будет сделано, – сказала Мэнди. – Мы закончили бы уже сейчас, не окажись вы одержимы своей манией спасения.
– Да уж, прошу прощения… – буркнул я, и перед моим мысленным взором всплыло табло очков. Детективы‑любители, увы, набрали ноль.
– Но как вы могли их продать? – воскликнула Джен, взывая к Уикерсхэм. – Они отправятся прямиком по торговым точкам!
Та с сожалением развела руками.
– Это бизнес, девочка, анархия тоже требует денег. Операция «Хой Аристой» обошлась очень дорого.
Джен медленно кивнула, выражение ее лица изменилось.
– Ну и как, это работает?
Она подалась вперед, глаза сделались большими, как у десятилетней японки из мультфильма.
– Я имею в виду пака‑пака. Вы действительно придумали, как переиначивать людей?
Мвади Уикерсхэм рассмеялась.
– Не гони лошадей, девочка. Ты мне нравишься, но мы только что встретились. И я могу даже не знать, о чем это ты сейчас толкуешь.
Джен застенчиво улыбнулась, вся так и засветившись от похвалы, но тут Мэнди продолжила:
– Теперь стоит вопрос, что с вами делать?
Мы с Джен обменялись косыми взглядами. Меня этот вопрос тоже занимал, даже очень.
– Я уверен, клиент хочет, чтобы вы нас отпустили, – сказал я, бросив взгляд на Мвади.
Она, по‑прежнему раздраженно, посмотрела на меня. Ее пальцы побарабанили по столу. Я вздохнул, припоминая данные клиента о детском труде…
Мвади прочистила горло.
– Гм… Наше дело почти завершено, – сказала она. – И в контракте нет никакого упоминания о Хантере Браке. Или о тебе, милашка. Впрочем, как тебя зовут?
– Джен Джеймс.
И тут меня осенило – надо же, до сего момента я даже не знал, какая у Джен фамилия! Как уже говорилось, все слишком быстро вертелось.
– Ну, Джен Джеймс, мы нашли бы работу и для тебя.
– Работу? – переспросил я.
Мвади кивнула.
– У нас куча самых разных дел, находящихся в разработке одновременно. Мы вынашиваем большие планы, а главное – сейчас обзавелись и деньгами, необходимыми для их осуществления. Вы оба в теме. Не будь это так, вы бы никогда сюда не добрались.
– В какой теме? – не въехал я, поскольку так плохо врубался в происходящее, что не был уверен, на какой я планете.
Мвади поднялась со стула во весь свой увеличенный роликами «два на два» рост и стала нарезать вокруг стола круги, исполненные фации и мощи, словно свивая из многоцветных нитей прожекторных лучей ткань фантастического мира клиента, правда, в ее собственной, странной интерпретации.
– Хантер, ты ведь знаешь про пирамиду крутизны, не так ли?
– А то! – Я двумя пальцами изобразил ее в воздухе. – На самом верху инноваторы, ниже трендсеттеры, за ними первопринявшие, а в основании потребители. Это не считая увальней, которые ниже плинтуса: валяются у подножия, как остатки стройматериалов.
– Увальни? – Она уставилась на меня сузившимися глазами и притормозила: ее старомодные металлические ролики царапали бетон, словно ногти. – Я бы их назвала классицистами. Разве это не они исполняют брейк больше двадцати пяти лет кряду? В неизменном виде, вне зависимости от того, модно это сейчас или нет? Они не увальни!
– Ладно, классицисты, – согласился я. – Но ребята, таскающиеся в мятых футболках с изображением «Кисс», точно увальни.
Она усмехнулась.
– Это я как‑нибудь переживу, – сказала она и продолжила свое текучее циркулирование. – Но пирамида в опасности. И ты это знаешь.
– Я знаю?
– Из‑за охотников за крутизной, – встряла Джен, – из‑за опросных групп, исследований рынка и всего этого прочего дерьма. Они из всего на свете жизнь выжимают.
Мэнди всплеснула руками:
– Эй, полегче, они же прямо здесь!
– Это дела не меняет, – сказала Уикерсхэм. – Хантер, твоя подружка знает, что говорит. Древняя пирамида обросла базами данных и списками электронных адресов. Ее склоны стали такими скользкими, что на них уже ничто не удерживается. Только что‑то попало в струю – раз, и оно уже продается на каждом углу. Не успели новинку переварить, как она уже в отстое.
Разумеется, из всей этой метафорической мешанины мой мозг особо вычленил лишь то, что еще кто‑то кроме моих родителей говорит о Джен как о моей подружке. Трогательно.
В результате я только и смог что, правда весьма душевно, ответить:
– Да.
– Я так и полагала, что ты до этого додумался, – продолжила Уикерсхэм. – Дожидаясь, пока ты нас разыщешь, мы прочли большую часть твоего старого блога и ознакомились с откликами некоторых твоих друзей. На нас, знаешь ли, работают лучшие специалисты по «социальной инженерии» за всю историю хакерства.
Она кивнула футуристке, после чего снова повернулась ко мне.
– Мы знаем тебя, Хантер, и думаем: ты не мог не понять, что с пирамидой что‑то не так. Ты знал это лет с тринадцати.
Я ощущал этот чертов ком, тот самый, оставшийся с первого моего года в новой школе. Настоящий булыжник в моем желудке.
– Ну, полагаю, да.
– Итак, раз пирамида нуждается в некоторой реконструкции, необходимо создать новый иерархический уровень, – сказала она, сверкая в свете лучей прожекторов зелеными глазами. – Что‑то такое, что сможет замедлить эти процессы. Нужно подставить им ножку. Ты хорошо знаешь первых героев, Хантер?
Мое знание истории отличалось своеобразием: множество туманных подробностей, но плоховато с общей картиной.
– Первых героев?
– Первые инноваторы творили мифы, – сказала Уикерсхэм, – пока религия не превратилась в торговый балласт для потребителей.
В этих древних историях первыми героями были ловкачи, сорвиголовы и сумасброды. Их миссия состояла в том, чтобы нарушать установившийся естественный порядок, перемешивать ветер и звезды. Они вмешивались в работу богов, преобразуя мир с помощью хаоса.
Уикерсхэм остановила скольжение.
– Итак, мы вырываем страницу из старой книги, и добавляем к пирамиде джаммеров.
– Джаммеры! – Глаза Джен округлились. – Противоположность охотников за крутизной.
Мвади улыбнулась.
– Правильно. Мы не помогаем инноваторам распространять их новации вниз по пирамиде, а, наоборот, баламутим струю, привносим на рынок сумятицу, вносим помехи в рекламу, стараясь запутать потребителей, чтобы они уже не могли разобраться, где шутки, а где всерьез.
– Размягчаете клей, – тихо сказал я, и вдруг мне показалось, что пол под моими ногами завибрировал.
Елки‑палки, а ведь он и вправду вибрировал!
Нас омыло потоком красного света: огромные студийные двери разъехались и впустили с улицы последние лучи заходящего солнца.
На фоне этого кровавого зарева вырисовывались около дюжины фигур, и одну из них я сразу узнал: то был якобы писатель из кофейни, тот самый, который ехал с нами в метро. Он выследил нас. Остальные держали бейсбольные биты пурпурными руками. «Хой Аристой» пожаловали, и они были в ярости.

Глава тридцать вторая

Мвади Уикерсхэм рассмеялась:
– Класс! Вы только посмотрите на эти красные головы! Отлично сработало!
– Бежим? – спросил Футура.
Она пожала широкими плечами.
– Похоже на то. Ты берешь Мэнди. Я прихвачу эту парочку. Увидимся на фабрике. Свет!
Несколько секунд спустя длинные ряды прожекторов погасли, и я снова ничего не видел.
– Идемте со мной, ребятишки.
Сильные пальцы схватили меня за руку, подняли на ноги, и вот я уже бежал, следуя за звуком катящихся по бетонному полу роликовых коньков, за неудержимой, отметающей невидимые помехи силой. Позади слышались крики и грохот, как будто наши преследователи с трудом пробирались через завалы прожекторов и прочей киноаппаратуры. Джаммеры были едва видны – бесшумная ватага, чье быстрое продвижение во тьме прослеживалось по подпрыгивающим огням фонариков.
Услышав рядом дыхание Джен, я потянулся, схватил ее за руку, и так, поддерживая друг друга, мы свернули за угол и стали подниматься по лестнице. Позади нас по металлическим ступеням звякали ролики Уикерсхэм.
Мы пробежали по подиуму, проскочили за дверь в стене, и перед нами открылся длинный сумрачный коридор, тусклый свет проникал в него через грязный стеклянный потолок и окно в дальнем конце, за которым багровел закат. Мвади стремительно обогнала нас, умчалась вперед на своих роликах и, прежде чем мы ее догнали, открыла аварийную дверь.
Она рванула к пожарному выходу, мы с Джен последовали за ней. Старые, проржавевшие металлические ступени заходили и застонали, прогибаясь под нашим общим весом.
Слетев с лестницы и заложив крутой вираж, Мвади исчезла за углом.
Мы с Джен переглянулись.
– Может, нам сейчас лучше смыться? – предложил я.
– А мы что делаем?
– Нет, я имею в виду, унести ноги от «антиклиента».
– Это джаммеры, Хантер, разве ты не слышал? И не надо от них смываться, наоборот, они хотят с нами сотрудничать.
– А что, если мы не захотим?
– Ага, щас!
Джен повернулась и припустила за Уикерсхэм, не оставив мне другого выхода, кроме как рвануть за ней. За углом Мвади взмыла по наклонному скату к скользящей двери. Мы устремились к выходу со сцены вкруговую и выскочили вместе с ней.
Мвади задвинула дверь, закрыла ее на массивный висячий замок и заклинила своим фонариком, заперев банду «хой аристой» в темноте.
– Хорошо, что все это арендовано, – проворчала она, скатываясь по уклону в сторону пустого лимузина, дожидавшегося у дверей. Водитель, должно быть, находился внутри, вместе с нанимателем. – Кто‑нибудь из вас водит машину?
– Нет.
– Нет.
Она покачала головой.
– Чертова городская малышня. Я‑то могу, но не очень люблю водить машину с роликами на ногах.
Но Джен уже открывала дверь кабины со стороны водителя.
– Да чего там, я провела уйму времени, играя в…
Она назвала известную видеоигру; ее наименование совпадало с преступлением, которое мы собирались совершить.
– Меня это устраивает, – сказала Уикерсхэм.
Я понял, что вопрос решен.
В 2003 году в Университете Рочестера провели исследование, показавшее, что подростки, проводящие очень много времени за видеоиграми, обладают лучшей, чем у других, координацией и быстротой реакции. Родителей и учителей это открытие повергло в ужас и возмущение. Они не желали этому верить, хотя практически каждый подросток, которого я знаю, как раз из таких.
Джен стремительно и яростно гнала машину по пустым улицам Бруклинской военной верфи, оставляя на размягченном жарой асфальте следы покрышек, и сбавила скорость до разрешенной, лишь когда мы вырвались за открытые ворота и понеслись по Флашинг‑авеню.
Я повернулся и взглянул в заднее окно. Никаких признаков погони.
– Мы оторвались.
– А как насчет остальных? – спросила Джен.
– С ними все будет в порядке, – заверила Уикерсхэм. – У них большая практика.
– Вы практикуетесь в том, как рвать когти? – не удержался я от вопроса.
– Мы знали, что у нас есть враги. У других организаций в ходу огневая или боевая подготовка, а наша в первую очередь направлена на то, чтобы не дать никакому дерьму схватить нас за шиворот. А теперь вопрос к вам двоим: как случилось, что они вышли на нас?
– Ну, понимаете, когда мы следили за вами, я обратился за помощью к своей знакомой, – я прочистил горло, – из числа тех, кто окрасил головы в пурпур. Она, как оказалось, звякнула своим приятелям, те кому‑то еще, в итоге кто‑то из них за нами проследил.
– Так я и думала. – Мвади покачала головой. – Так и считала, что вы, ребята, такие чертовские умники.
– Это моя вина, – вздохнула Джен.
– Ничуть не больше, чем моя, – возразил я.
Джен вцепилась в руль так, что побелели костяшки, и мрачно продолжала гнать по Флашинг‑авеню.
– Это я рассказала Хиллари, что мы делаем.
– Но ведь все это делалось, только чтобы помочь, – сказал я. – Ты же не собиралась говорить ей, что мы нашли, правда?
– Нет, конечно. Но проболталась я. Мне и в голову не приходило, что нас дурят.
– Ладно, проехали, – сказала Мвади. – Помолчи секунду.
Он сделала звонок, быстро и тихо поговорила по сотовому телефону, одновременно жестами указывая Джен дорогу. Я же гадал о том, что приготовлено для нас в конце этой поездки, после того как мы так опозорились.
Но отчасти я ощущал удовлетворение: наконец мы получили ответы. Все стало на свои места, причем действительность не так уж расходилась с теорией и откровениями пака‑пака: ренегаты из числа охотников за крутизной, харизматический инноватор, движение, имеющее своей целью раскачать мир. Может, мы с Дженни и правда в теме!
Приятно было узнать, что иногда скопление бесполезных фактов в моем мозгу обретает некую уместность, что мир моей фантазии, пусть хоть изредка, но соотносится с реальностью. Что все время, затраченное мной на прочтение и расшифровку сигналов вокруг, не пропало зря.
Возможно, знаки появились еще до исчезновения Мэнди, столь же очевидные, как камни на мостовой. Люди, готовые взбунтоваться, отталкивающие ложку, когда их кормят силком. Может быть, инноваторы лишь прорывают канал для того, что уже наготове. Возможно, джаммеры – это неизбежность.
Но что бы еще ни случилось впереди, с Мэнди, по крайней мере, все было в порядке.
Я откинулся назад и в изнеможении закрыл глаза. Делать было нечего, оставалось лишь ждать, когда машина доставит нас на место.
– Туда.
Мвади Уикерсхэм защелкнула свой телефон.
Джен повернула и медленно покатила по переулку, задевая бортами другие машины и кучи мешков с мусором, въехала во двор, окруженный со всех сторон расселенными зданиями.
Их темные окна смотрели на нас, как пустые глазницы. Арендованный грузовик уже находился здесь, тот самый, который днем раньше мы видели на улице Лиспенард.
Двое выбрасывали оттуда коробки с обувью, сваливая их в беспорядочную груду. Мои глаза поймали блеск отражающих металлизированных вставок – некоторые коробки при падении открывались и кроссовки вываливались.
У растущей кучи стояла третья персона.
И поливала ее бензином.
– Нет, – прошептал я.
Лимузин резко остановился, под покрышкой лопнула бутылка. Мвади выскочила, ее ролики заскользили по замусоренному двору, словно по катальной площадке.
Мыс Джен подбежали к куче.
– Что здесь происходит?
– Избавляемся от этого согласно нашей договоренности с клиентом, – ответила Уикерсхэм. – Они получат прототип и спецификацию. И уж конечно, последнее, что им нужно, это чтобы подлинные экземпляры появились на улице.
Затем полыхнуло, и жар вынудил нас попятиться. Огонь стремительно распространился по всей куче. Раскаленный воздух заставлял коробки лопаться, крышки слетали, открывая прекрасное содержимое. Изящные очертания корежились и искажались, металлизированные вставки вспыхивали на несколько мгновений, перед тем как обуглиться. Острый запах горящего пластика и ткани забивался в ноздри, от дыма слезились глаза.
Джен хотела что‑то крикнуть, но лишь закашлялась в сжатый кулак.
Прожорливое, ненасытное пламя втягивало в себя окружавший нас воздух. Клочки бумаги катились мимо моих ног, увлекаемые в пламя, как мотыльки. Я с омерзением смотрел, как неповторимая, прекрасная обувь превращалась в густое черное облако над головой, в бесформенный дым. Волшебные кроссовки вдыхались в мои легкие и забивали их.
Мвади Уикерсхэм выкрикивала приказы в сотовый телефон, в то время как последние несколько коробок на моих глазах полетели в огонь. Веяло таким жаром, что я, бессильный помешать этому варварству, вынужден был отойти еще дальше. Туфли исчезали, исчезали… и исчезли.

Глава тридцать третья

Они просто оставили нас там.
– Хотелось бы работать вместе, но с вами рискованно иметь дело, – сказала Мвади, подтягиваясь в открытое чрево грузовика.
– У нас в мыслях не было привести их к вам, – попыталась оправдаться Джен, чье почерневшее от копоти лицо избороздили дорожки слез. – Мы связались с ними, чтобы получить информацию.
– Но они вас переиграли.
– В следующий раз мы будем осторожнее, клянусь.
Уикерсхэм кивнула.
– Да уж, сделайте одолжение. Пурпурные головы будут за вами следить, ведь вы единственная ниточка, способная привести их к нам. И это делает вас непригодными для будущих операций.
– Но ты сама сказала, что мы в теме.
– Точно, и пурпурные головы тоже об этом знают. Если вы продолжите нас высматривать, то приведете их прямо к моему порогу.
– Но…
– Никаких но, Джен Джеймс. Просто забудь, что мы существуем. Как будто ничего не было. – Она улыбнулась. – Будь умницей, и я включу тебя в список адресатов.
Мвади топнула своим роликом по металлическому днищу машины, и грузовик, словно получив последнее повеление, двинулся вперед, громыхая, медленно обогнул черное пепелище и, выехав со двора, покатил по переулку.
Джен прошла несколько шагов следом, словно чтобы повторить свою просьбу, но так ничего и не сказала. Она стояла молча, пока грохот грузовика не сошел на нет, а когда все стихло, воззрилась на пожарище.
– Что‑то должно было остаться.
– Что?
– Детали, фрагменты.
Скрипя зубами, она шагнула к краю пепелища; под ее ногами клубился пепел.
– Может быть, я смогу найти образчик ткани, петельку или хотя бы шнурок.
Я с трудом сдержал улыбку. Когда все обратилось в пепел, Джен вернулась к своему коньку: шнуркам.
Она опустилась на колени и принялась разгребать гарь руками, отворачиваясь от дымящего, еще пышущего жаром пластика.
– Джен.
– Мы могли бы даже найти здесь уцелевшую обувку. На пожарищах часто обнаруживают вещи, которые огонь почему‑то не тронул…
Конец фразы потонул в кашле, вызванном едким дымом и ей же самой разворошенным, поднявшимся в воздух пеплом. Она схватилась руками за лицо, оставляя на щеках полосы сажи, а потом, отдышавшись, сплюнула что‑то черное.
– Джен, у тебя крыша поехала?
Она подняла на меня глаза, явно удивляясь тому, почему я не рядом с ней.
– Что ты делаешь? – спросил я.
– А как по‑твоему, что я делаю, а? Ищу эти чертовы туфли, вот что! Разве не этим мы занимались все это время?
Я покачал головой.
– Я искал Мэнди.
Джен развела почерневшими руками.
– Ну, так ведь с ней все обернулось наилучшим образом. Она, видимо, получит повышение. И теперь ты хочешь отказаться? Только потому, что так нам сказала Мвади Уикерсхэм?
Я вздохнул и ступил на пепелище, чувствуя жар под подошвами. Солнце уже зашло, и свет на дворе исходил главным образом из сердцевины пожарища. Я опустился на колени рядом с Джен.
– Может, хватит?
– Я ищу.
– Что? Туфли накрылись.
Она резко и сердито затрясла головой, как двенадцатилетняя девочка, которую заставляют переехать в Нью‑Джерси. С таким видом, словно ответ не мог быть выражен в словах, и только законченный идиот мог думать, будто это возможно. Она искала утраченную крутизну, а это, пожалуй, то, что труднее всего найти.
– Джен, может быть, так будет лучше? – тихо сказала я.
– Лучше?
– Я что хочу сказать: неужели ты вправду хочешь работать на этих ребят? Вынашивать грандиозные планы джаммеров? Каждую минуту своей жизни думать о том, как изменить мир?
Она вскинула на меня вспыхнувшие глаза.
– Да, именно этого я и хочу.
– На самом деле?
– Это то, чего мы всегда хотели.
Она снова принялась копаться в золе: едкий, черный пепел поднялся в воздух, забиваясь в ноздри, и щипал глаза. Мне пришлось отвернуться.
– Я что имею в виду, Хантер, – чего на самом деле хочешь ты? Вернуться к тому, чтобы просматривать рекламу за деньги? Участвовать в фокус‑опросах и обсуждать животрепещущую тему, когда вернутся в моду гетры? Перехватывать новейшие способы завязывать шнурки? Просто наблюдать, вместо того чтобы действовать?
– Я не просто наблюдаю.
– Просто. Ты фотографируешь, продаешь снимки, теоретизируешь и много читаешь. Но ты ничего не делаешь.
У меня глаза полезли на лоб.
– Я ничего не делаю?
А у меня как раз было такое чувство, будто очень даже делаю. Особенно в последние два дня, после того как встретился с Джен.
– Не делаешь. Ты наблюдаешь. Ты анализируешь. Ты следуешь. Это часть пирамиды, которая нравится тебе больше всего: быть наверху и смотреть вниз. Но ты боишься что‑нибудь менять.
Я судорожно сглотнул, дым во рту ощущался вкусом подгоревшего тоста. Никаких возражений в голову не пришло, потому что она была права. Я следовал за ней сюда всю дорогу, шаг за шагом, и всякий раз, когда готов был отступиться, именно она делала следующий шаг. Как, собственно говоря, и принято у охотников за крутизной, я просто ухватился за инициативу и энергию Джен, за ее настойчивое стремление ко всему странному и пугающему.
И вот в итоге оказался неспособен даже на то, в чем вроде бы всегда был хорош, – наблюдать. Позорно проглядел то, что за нами следили, и допустил, чтобы шайка тупых пурпурных голов использовала Джен, оставив ее ни с чем.
Я вспомнил, как послал Мэнди фотку со шнурками – продал Джен с первой же нашей встречи. И кто я после этого, если не барахло? Ничего крутого во мне нет, это стало ясно еще сразу после отъезда из Миннесоты.
Я не имел отношения к джаммерам и не заслужил того, чтобы быть с Джен.
– Ладно. Убираюсь с твоей дороги. – Я встал.
– Хантер.
– Нет, я правда не хочу тебе мешать.
В жизни не слышал, чтобы мой голос был таким хриплым, и не чувствовал в желудке такого твердого кома.
Я потащился прочь и, прежде чем достиг переулка, услышал, как она снова копается в куче.

Глава тридцать четвертая

– Ты мыл руки?
– Да, я мыл руки.
Мой отец поднял глаза, в кои‑то веки сочтя мой тон более тревожным, чем очередной устрашающий график.
– О, извини, конечно, ты мыл.
Победа. Эх, если бы я только мог улыбнуться. После стольких лет безуспешных попыток мне наконец удалось заговорить настоящим голосом робота. Невыразительным, бездушным, пустым. Я знал, что отец уже никогда не спросит меня, мыл ли я руки.
Моя злость на Джен и на себя остыла еще накануне вечером, по дороге домой, превратившись к тому времени, когда я лег в постель, во что‑то твердое и холодное. Этим утром я чувствовал себя мертвецом.
Мама молча налила мне кофе.
После длинной паузы отец спросил:
– Трудный вечерок?
– Очень.
– А тебе идут такие волосы, – сказала мама с легким нажимом, благодаря чему эта фраза приобрела форму вопроса.
– Спасибо.
– И руки не выглядят сегодня такими пурпурными.
– Я бы так не сказал.
Вообще‑то неприглядное отражение, увиденное мной в зеркале в ванной, показало, что краска поблекла, но только самую малость. При такой скорости обесцвечивания я как раз закончу колледж с нормальным цветом рук.
– Расскажи нам, что не так, Хантер? – попросила мама.
Я вздохнул. Наверное, они уже догадались, да и все равно я бы рассказал им, рано или поздно. Так может, лучше не держать это в себе?
– Джен.
– О Хантер, мне так жаль.
– Быстро, однако, – добавил отец, приложив к делу свой блистательный эмпирический ум.
– Да уж.
Мы с Джен повстречались в четверг днем. А что у нас сейчас? Воскресное утро.
Мама положила руку мне на руку.
– Не хочешь рассказать, что случилось?
Я пожал плечами, отвернулся, провертел в голове другие предложения и наконец сказал:
– Она смотрела сквозь меня.
– Смотрела сквозь тебя?
– Да. Прямо насквозь.
Я до сих пор чувствовал дырку, оставшуюся после ее взгляда.
– Помните, когда мы переехали сюда, я потерял всех своих друзей? Свою уверенность, свою крутизну?
– Конечно. Тебе было по‑настоящему трудно.
– Уверен, вам тоже было нелегко. Но дело в том, что, кажется, я так через это и не прошел. Так и остался нытиком. И Джен это просекла – я для нее слишком пришибленный.
– Пришибленный? – не понял отец.
– Ну, нерешительный, – подобрал я лучшее слово.
– Нерешительный? Не будь дурачком, Хантер. – Мама покачала головой, – Уж с этим‑то, вероятно, вы вдвоем можете разобраться.
– А если не сможете, – подхватил отец, – то, по крайней мере, ты не потратил на нее много времени.
Матушка при этом сделала глоточек кофе, а вот я ухитрился произнести весьма зрелую фразу.
– Спасибо, что стараетесь поднять мне настроение. Но, пожалуйста, не надо.
Они прекратили. И снова начали делать и говорить то, что было вполне предсказуемо. Вообще, завтрак с родителями всегда успокаивает: они следуют непреложному правилу, согласно которому главное в семейной жизни – это стабильность, неизменность, следование заведенным традициям. Они не инноваторы, во всяком случае, за завтраком. На один утренний час они превращаются в лучших в мире классицистов.
Но завтрак закончился, и я вернулся в свою комнату, где было решительно нечем заняться, кроме как сидеть на кровати да жалеть о состриженной челке, за которой можно было бы спрятаться.
Команды бутылочных футболок дразнили меня с полок, так что я приступил к осуществлению маленького проекта. Начал снимать футболки одну за другой с пустых бутылок из‑под воды, вводить статистические данные на каждую из них в базу, а затем класть под относящиеся к ним же, полные невнятных и бесполезных фактов книжки, чтобы разгладить перед перевозкой.
Как ни печально было разбивать тщательно подобранные команды, но так уж заведено: каждые несколько лет генеральный менеджер избавляется от части знакомых игроков и набирает новичков. К тому же, если аукционные боги будут ко мне благосклонны, я смогу минимизировать уплату по кредитному счету к тому времени, когда он придет.
И тут зазвонил телефон. Я закрыл глаза, набрал воздуха, несколько раз повторил молча «не она» и отчаянно взглянул на определитель.
«Обув‑ка»? Мэнди.
Мне стоило бы порадоваться тому, что она звонит, что сумела спастись от пурпурных голов и снова хочет поговорить со мной. Но, увы, стоило мне увидеть имя на дисплее, как сердце мое еще чуточку упало. Всякий раз, когда телефон звонил и опять оказывалось, что это не Джен, какая‑то часть моей жизни словно утекала в слив раковины.
– Привет, Мэнди.
– Привет, Хантер. Вот, захотела с тобой связаться.
– Ну конечно…
– Прежде всего извини, что сорвала встречу в пятницу.
Я рассмеялся, что оказалось болезненно из‑за булыжника в желудке.
Правила гласили не упоминать ни о джаммерах, ни о кроссовках. Несостоявшаяся встреча с Мэнди должна стать нашим маленьким неразглашаемым секретом.
– Все в порядке, Мэнди. Я знаю, ты в этом не виновата. Рад, если у тебя все хорошо.
– Лучше не бывает. Меня выдвинули на повышение.
Я кивнул, ощутив легкий укол боли, которую Джен называла «вот это».
– Но спасибо за заботу. Грег говорил, что ты звонил. Кассандра тоже. По правде, так все хором рассказывали о том, как ты был обеспокоен. Может быть, я, когда в последний раз тебя видела, показалась раздраженной, но, честное слово, никогда не забуду, как ты меня искал.
– Нет проблем, Мэнди. Поиски тебя обернулись… интересными приключениями.
– Да, наслышана. Это еще одна причина, по которой я тебе звоню.
Она помедлила.
– Ну, в чем дело?
– В общем, вокруг того вечера поднялась шумиха, и нам бы хотелось охладить страсти до поры. Клиент не желает иметь никакого отношения к событиям, случившимся на некой вечеринке. Некоторые весьма влиятельные персоны раздражены, и это заставляет серьезно задуматься.
– О!
Мой мозг перерабатывал эту информацию медленно, однако все равно с опережением текста. Клиент не хотел, чтобы пурпурные головы знали об их делишках с джаммерами. Эти влиятельные силы и так были раздражены до крайности и не скоро успокоятся.
– Что это значит, Мэнди?
– Это значит, что я не могу предоставить тебе никакой работы. Во всяком случае, пока.
– Ах вот оно что.
Теперь я понял со всей определенностью: мое дело швах. Ведь я единственный, на кого «хой аристой» могли наложить свои пурпурные руки, единственная ниточка, которая могла привести к джаммерам. Клиент при этом сделает все, чтобы остаться в стороне.
Как бы сделал любой на его месте.
– Мне правда очень жаль, Хантер. Мне нравилось с тобой работать.
– Мне с тобой тоже. Не парься об этом.
– И знаешь, такие неприятности, они ведь не вечны.
– Я знаю, Мэнди. Ничто не вечно.
– Это воодушевляет.
Пятью минутами позже я шарил у себя по полкам, разыскивая, что бы еще продать, когда телефон зазвонил снова. И я снова не стал смотреть на экран, от кого звонок.
«Не от нее, не от нее…»
Может быть, если повторить десять раз, выйдет наоборот?
Вышло. Это была она.
– Э… – сказал я (это означало то же самое, что да, но с куда меньшей надеждой).
– Давай увидимся в парке, там, где встретились в первый раз. Через полчаса, ладно?
– Ладно.

Глава тридцать пятая

– Могу я сфоткать твою обувку?
Она опустила бинокль, повернулась ко мне и улыбнулась.
– Предупреждаю, это запатентовано.
Я посмотрел вниз – оказывается, она сменила шнурки. Сейчас они были сочного зеленого цвета и образовывали вокруг язычка шестиугольник с узлом посередине: это напоминало кошачий глаз, только боком. Остальной прикид был обычным для фирмоненавистников, не считая куртки, точнее – черной, лоснящейся, сверкающей на солнце безрукавки.
– Не беспокойся, – сказал я. – В данном случае у меня не профессиональный интерес.
– Ага, Мэнди звонила и сказала мне. – Она опустила глаза. – Получается, что я тебя подпалила. Вышло малость не то, что мы думали.
– Ничего, переживу.
– Извини, Хантер.
Так вот, значит, почему она позвонила. Чувствует себя виноватой. И решила встретиться из жалости. Губы мои раздвинулись, но с них так и не слетело ни звука. Мне хотелось рассказать ей о том, что я уразумел насчет джаммеров, но все, что следовало произнести, было слишком велико для моего рта.
Джен выждала момент, потом снова поднесла бинокль к глазам.
– Чем любуешься? – удалось наконец выдавить мне. – Бруклинским побережьем?
Я повернулся и тоже посмотрел за реку, туда, где характерные очертания Военно‑морской верфи выделялись среди индустриальных зданий, автострад и обшарпанных портовых строений.
Ну конечно. Дженни никогда не сдается.
«Увидимся на фабрике»? – процитировал я.
Так сказала Мвади Уикерсхэм, после того как туда вломились «хой аристой», красные от гнева и не только. Передислокация у джаммеров по расписанию была назначена на понедельник, но с учетом тех сил, которые пришли против них в движение, почему бы не днем раньше?
– Ты думаешь, они останутся в Бруклине?
– Да, полагаю, они родом из Дамбо.
– Говорят, это крутой район.
Мы стояли рядом, плечом к плечу.
– Видела что‑нибудь интересное? – спросил я.
– Сам‑то ты не пошел следом?
– Зря ты так думаешь. Прошел через весь Стайвесант, а потом в обратную сторону, вдоль реки. В Стайвесанте особо не укроешься.
– Хорошая мысль.
– Согласен.
– Согласись с этим, – с улыбкой сказала она и вручила мне тяжелый, камуфляжной окраски, военного образца бинокль. На миг кончики наших пальцев соприкоснулись.
Противоположный берег мгновенно приблизился и обрел четкие очертания – каждое мелкое движение моих рук отзывалось в окулярах картиной землетрясения.
Я перехватил бинокль потверже, следуя взглядом за мотоциклистом на Бруклинском променаде.
– Что я должен увидеть?
– Проверь сахарный завод «Домино».
Я резко перевел взгляд вперед, опередив мотоциклиста. На миг все в поле зрения расплылось, а потом его заполнили знакомые выцветшие фабричные стены. Чуть подавшись назад, я поймал в фокус незажженные неоновые буквы названия, диагональный желоб для сахара, соединявший два строения, и, наконец, небольшой пустой участок между фабрикой и рекой.
– Арендованные грузовики, – тихо произнес я.
Между грузовиками и открытыми воротами товарного склада сновало несколько фигур.
– Джен, ты не можешь разглядеть номер машины, которая стоит напротив пустующего здания?
– О нет. Цифры и буквы слишком мелкие. Понятия не имею, как их разобрать.
– Я тоже. Но… ты когда‑нибудь видела, чтобы профессиональные грузчики работали все в черном? Да еще летом?
– Никогда. И смотри, как они припарковались. Прижавшись к стене, чтобы не было видно с улицы.
Я опустил бинокль. Невооруженному глазу с такого расстояния грузовики представлялись чем‑то вроде желтых рисовых зернышек, а темные фигурки – не более чем металлическими опилками, перемещаемыми скрытым магнитом.
– Но они не предусмотрели того, что кто‑то может наблюдать за ними с Манхэттена.
– Да уж, такое предвидеть трудно. Эти полевые стекляшки стоят четыре сотни баксов – они из военного имущества бывшего Советского Союза. Но продавец сказал, что, если они мне не подойдут, я могу их завтра вернуть.
– Господи, Джен!
Я осторожно вернул ей бинокль.
Она поднесла его к глазам и подалась вперед над перилами набережной, так что ремень бинокля теперь болтался над водой.
– Клиент должен наварить на обувке серьезные бабки. Я слышала, они собирались реконструировать эти здания и превратить в жилые кондоминиумы. Хотят торговать прекрасными видами Манхэттена, по миллиону за штуку.
– Это, вероятно, не все. Сдается мне, на территории фабрики у них есть телевизионная студия, редакционно‑издательский комплекс и черт знает что еще. Такое впечатление, что среда обитания джаммеров – это индустриальная зона.
– Ты, наверное, хотел сказать «постиндустриальная» – улыбнулась Джен.
– Скорее постапокалиптическая.
– Пока еще нет. Но дай им время.
Мы немного постояли в молчании. Джен осторожно следила за передвижениями за рекой, а я, просто довольный тем, что нахожусь здесь, отмечал, как изменилось с годами побережье Бруклина, смотрел, как вьются на ветру волосы Джен, и радовался возможности быть рядом с ней, просто так.
– Тебе нравится твоя куртка? – спросила Джен.
– Моя что? – не понял я.
Затем до меня начало доходить. Я протянул руку и коснулся черной, шелковистой поверхности с узором из крошечных ирисов. Это была подкладка моего тысячедолларового бедствия, только теперь она красовалась снаружи. Устрашающий разрез исчез вместе с рукавами, швы прострочены заново, с расчетом придать вывернутой наизнанку вещи элегантные очертания.
– Ух ты!
– Примерь!
Она выскользнула из безрукавки.
Куртка подошла мне так же идеально, как и пиджак две ночи назад. Даже чуточку лучше, как порой бывает с вещами, вывернутыми наизнанку. И эта новая куртка – нежданно‑негаданно безрукавная, не мнущаяся, из эрзаца японского шелка, принадлежала не не‑Хантеру, а была целиком моя.
– Классно!
– Рада, что тебе понравилось. Всю ночь возилась.
Ее руки пробежали по боковым швам, коснулись нагрудного кармана (был внутренним – оказался наружным), похлопали по плечам. А затем соскользнули вниз и сомкнулись вокруг моей талии.
– Мне очень жаль, Хантер.
Глядя в ее зеленые глаза, я медленно, глубоко вздохнул, и облегчение нахлынуло на меня, как будто некое ужасное испытание осталось позади.
– Мне тоже.
Она отвела глаза.
– Это не ты повел себя как дерьмо.
– Ты просто сказала правду. Может, вышло это хреново, но ведь все равно правду. Я слишком уж ко всему присматриваюсь. И слишком много думаю.
– Таков уж ты есть. И делаешь это по‑настоящему круто. Мне нравится, как устроены твои мозги.
– Может быть, Джен. Но ведь ты хочешь совершать перемены. И не только в способе завязки шнурков.
– Это и ты делаешь.
Она повернулась и бросила взгляд за реку.
– Признайся, вчера ведь ты просто пытался поддержать меня, делая вид, будто джаммеры – это не так уж круто. Так?
– Не совсем.
Я глубоко вздохнул, поскольку в промежутках между преследовавшими меня всю ночь приступами жалости к себе я действительно не раз об этом думал.
– Джен, не так уж я уверен насчет этих джаммеров. Думаю, они палят из пушек по воробьям. Однако рискуют, управляя мозгами других людей. Нельзя вот так запросто шастать повсюду и переиначивать людей на свой лад, чтобы при этом никто ни о чем не догадался. И когда кто‑то серьезно пострадает, вся эта причудливая идея потеряет свою привлекательность. Понимаешь?
Джен на мгновение задумалась, потом пожала плечами.
– Может быть. Но из этого следует лишь то, что они нуждаются в нашей помощи. В твоих аналитических способностях, в твоей широчайшей базе данных, где собрано множество бесполезных фактов. И в моем, хм, оригинальном взгляде на что бы то ни было. Мы можем помочь им. И это круто. Уж кто‑кто, а они‑то на самом деле в струе.
– Это точно.
Я вспомнил первый свой школьный день здесь, в Нью‑Йорке, осознавая, как низко я скатился по склону пирамиды. Тогда, входя в класс на глазах у всех, я, неожиданно оказавшийся провинциалом, мигом приметил, кто тут крутые ребята. Они были такими блестящими, такими яркими, такими показушными, что больно смотреть. Способностью распознавать тех, кто в струе, независимо от возраста, я обладал уже тогда.
Но с того самого дня я никогда им не доверял.
Но почему тогда я доверял Джен? Эта девчонка всего двенадцать часов назад расплевалась со мной, над… кучей кроссовок. И наверное, возненавидела меня за то, что я не остался там, чтобы помочь, забыв об ее утверждении, что если она упустит этот единственный шанс с джаммерами, то снова утратит свою крутизну; это так просто, как переступить через трещину в тротуаре.
Да уж, чтобы верить, надо свихнуться. Но зато это вполне в духе Джен.
Как бы то ни было, сейчас она меня больше не ненавидела.
– Возможно, Хантер, мы могли бы сделать их еще круче.
Я посмотрел на нее и рассмеялся, зная, что помогу ей найти их. Потому что Джен считает, что они нужны ей, а она нужна мне.
– Конечно, мы могли бы.
Она бросила еще один взгляд в сторону фабрики и пожала плечами.
– У меня для тебя подарок.
– Еще один?
– Куртка не считается. Она была твоя, куплена и оплачена.
Меня кольнуло.
– Ну, по правде, так до сих пор не оплачена.
Она улыбнулась и убрала бинокль в свой рюкзак, сначала (что я с радостью отметил), поместив его в прочный, подбитый изнутри чем‑то мягким, советских времен футляр. А взамен извлекла наружу бумажный мешок. Джен и открыть его не успела, как я ощутил запах горелого пластика.
– Я же говорила, что обязательно должно что‑то сохраниться. Тебе нужно было остаться, будь у меня помощь, на это не ушло бы целых два часа.
Она аккуратно развернула бумагу, приговаривая:
– Только одна, с самого дна кучи.
У меня отвисла челюсть.
Кроссовка чудесным образом осталась неповрежденной огнем, жаром и копотью, вставки остались гибкими и все так же отливали серебром. Шнурки пробегали сквозь мои пальцы, словно струйки песка, петельки поблескивали, крохотные велосипедные спицы вращались в солнечном свете.
Я почти забыл, как они прекрасны.
– Пахнет пожаром, – заметила Джен. – Было хуже, но я истратила пару емкостей обувного дезодоранта, и ничего – помогло. Со временем выветрится.
– Да мне плевать, как она пахнет.
Я понял, что это мне тоже нужно. О том, чтобы переиначить Джен, речи уже не шло. Ее мозг был уникален и готов ко всему, начиная от прыжков с крыши на крышу или перелезания через воздушные колодцы до тайных революций, а вот у меня давно не было такого чувства, словно я способен лететь – на худой конец, раскачавшись на канате.
Я взял у нёе кроссовку и крепко прижал к себе.
– По‑прежнему думаешь, что джаммеры такие уж плохие? – спросила Джен.
Я посмотрел за реку, на врагов всего, что было мне дорого, и сделал им кивок.
– Не всегда. У них есть свои фишки.

Глава тридцать шестая

Обувка оставалась в моем владении около трех недель, пока не пришел счет за пользование кредиткой. Требовались решительные действия.
– Ты всегда сможешь купить себе пару, когда они появятся в продаже, – утешала меня Джен.
– Да, но не с настоящим логотипом, – возражал я.
Мне предстояло лишиться этой красной запретительной черты.
Один французский философ сказал, что человек – это животное, которое умеет говорить «нет».
Но я не мог сказать «нет» некой выпускающей кредитные карты компании, имеющей название из четырех букв. Итак, мы позвонили Энтони, удостоверились, что он на работе, сообщили, что хотим показать ему что‑то важное, и направились в верхнюю часть города.
Контора доктора Джей, как, собственно говоря, и сама хип‑хоп‑культура, появилась в Бронксе в 1975 году. Фирма и сейчас там, хотя теперь обзавелась филиалами по всему городу. Они продают обувь и спортивную одежду из синтетических материалов под такими марками, как «Сапплекс» и «Ультра»: слова космической эры, магически творящие образы кокетливых роботов.
– Хантер, старина! – приветствовал меня Энтони, Джен же удостоил кивка, означавшего: «Я помню, что ты сказала на встрече фокус‑группы, это было в струю».
Он повел нас вглубь, сквозь доброжелательный шумный гомон, усугублявшийся ужасающей звуковой системой хранилища: ребятишки раскатывали ковер, чтобы опробовать мягкость и упругость ворса, примеряли фуфайки, определяя оптимальную длину где‑то ниже талии, но выше колена, отражающие свет радуги командных логотипов вертелись на подставках.
Наконец мы добрались до святилища в сердце склада, протиснулись между высокими стеллажами, забитыми расставленными по размеру и артикулу коробками. Энтони отодвинул стоящую на дороге стремянку на колесиках библиотечного образца.
– Что это за запах? – осведомился он, в то время как Джен открывала обувную коробку.
– Мотор истребителя, – небрежно ответила она, разворачивая бумагу и доставая образец.
Стоило Энтони увидеть обувку, как глаза его вспыхнули. Он осторожно взял образец из ее рук и принялся вертеть перед глазами, рассматривая подошву, носок, задник, язычок, рант, петельки, шнурки. Все подряд.
– Откуда это? – спросил он минуту спустя.
– Подпольное производство, – ответила Джен. – Но их шарашка накрылась. Насколько мы знаем, это последний сохранившийся экземпляр.
– Черт побери!
– Клиент будет производить свою версию, – добавил я. – А это оригинал.
Он медленно кивнул, не отрывая глаз от образца.
– Они не смогут сделать точно такой же. Такой, как этот. Вмешается некий комитет. И вот этого, – я указал на «антилоготип», – у их изделия тоже не будет.
Он рассмеялся.
– Вот как. Стало быть, уникальный экземпляр. Не думаю, что стану носить эту пару на работу.
– Не пару. К сожалению, от пары уцелела только эта половинка.
– Черт побери!
– Короче, мне нужно ее толкнуть. Серьезные проблемы с деньгами, – вздохнул я.
Он смотрел на меня, ожидая продолжения.
– Мне нужно это продать, ясно?
– А то? Никогда бы не подумал это о тебе, Хантер. Но если тебе нужны деньги, значит, нужны.
– Мне они нужны, – заявил я тоном жениха на свадьбе, к которой его принудили.
– Сколько?
– Ну, видишь ли… Я получил счет по кредитке примерно на тысячу долларов.
– Заметано.
Только после того, как мы уже оказались на улице с бабками в кармане, до меня дошло, что я мог бы запросить и больше.
Главный прикол этой драматической истории в том, что клиент нашу модель так и не выпустил. Да и не собирался, не было у него такого намерения.
Напротив, они беззастенчиво наворовали идеи различных элементов и приспособили их ко множеству своих сезонных моделей. Получилось как с чудовищем Франкенштейна, только наоборот. Того чудика собрали из различных частей, а нашу обувку разобрали, можно сказать, препарировали, и ее прекрасные органы пересадили в десятки других тел.
Возможно, кто‑то из вас тоже видел ее, если смотрел вниз, людям на ноги, только по частям. Ее элементы легко узнаваемы в различной продукции клиента – да и в пиратской тоже. Главный признак – от одного вида этой детали обуви, носка, задника или подошвы – все равно, у вас башка идет кругом и на миг кажется, будто вы способны взлететь. Но чтобы взлететь, нужно получить всю вещь целиком, а не тут‑то было. Паф – и она улетучилась, развеялась, как дымок.
Обидно, но нельзя же винить клиента за соблюдение основных правил из свода законов потребительского рынка. Никогда не давать нам то, чего мы действительно хотим. Порезать мечту на мелкие кусочки и разбросать, рассеять их, как пепел. Раздавать по крохам пустые обещания. Продавать нам наши же чаяния в дешевой упаковке, в которой они легко бьются.
Энтони, по крайней мере, получил за свои деньги нечто ценное. Он получил настоящую вещь.

* * *

А я получил Джен.
После того как кроссовка была продана и унесена, мы принялись целоваться прямо на улице Бронкса, хотя я чуточку нервничал из‑за тысячи баксов мелкими купюрами, которые были распиханы по нашим карманам. (Попробуйте как‑нибудь – круто заводит.) А потом мы вернулись обратно к деловому центру города и к работе. При этом я знал, что следую по компасу, стрелка которого всегда указывает на «неприятности». Джен, она ведь сумасшедший игрок, испорченная девчонка, у нее шило в заднице, и она, как ничто другое, буквально выворачивает меня наизнанку. Но не все ли равно, если то, что она выворачивает наизнанку или переворачивает вверх тормашками, всегда становится гораздо лучше.
А именно это Джен обычно и делает.

Глава любая

Итак, мы с Джен продолжаем следить за джаммерами, ожидаем их следующего шага. Но не пытайтесь проделать это самостоятельно. Они собрались, подготовились к действию и, если вдруг обнаружат попытку вмешательства, сделают так, что кое у кого башка побагровеет.
Однако не переживайте. Вас не оставят без внимания. Скоро они появятся в торговом центре рядом с вами. У них свои планы, в которых предусмотрено все. И включен каждый.
Джаммеры повсюду вокруг вас, даже если остаются невидимыми. Конечно, не то чтобы они были по‑настоящему невидимы. У многих из них волосы выкрашены в пять разных цветов, они носят кроссовки на шестидюймовой платформе и столько металлических пирсингов, что, когда проходят через контрольную рамку в аэропорту, возникает куча проблем. Короче, если подумать, народ довольно приметный.
Правда, они не носят никаких опознавательных знаков, позволяющих определить, кто они такие: и то сказать, узнай вы их задумки, они не смогли бы вершить свою магию. Их задача – вести тщательное наблюдение, осторожно вводить в заблуждение и сбивать всех с толку, но так, чтобы это воздействие никем не осознавалось. Как настоящие фокусники, умелые обманщики, они исподволь внушают, будто это вы самостоятельно открыли хаос.
Но вот вопрос: что на самом деле могут сделать джаммеры? Не ограничится ли все одним шумом и треском, как множество революций, бесполезных и стихнувших, оставив после себя лишь горький привкус. Или небольшая, хорошо организованная группа инноваторов действительно способна изменить мир?
Наверное, способна.
С моей точки зрения, это происходит постоянно.

Зал славы инноваторов

Первый человек, прыгнувший с летательного аппарата (воздушного шара) с парашютом. Андре‑Жак Гарнье (1797).
Первый человек, начавший кататься на классических (два на два) роликовых коньках. Джеймс Плимптон (1863).
Первый человек, для смеха поменявший местами начальные буквы в двух словах. Преподобный Уильям Арчибальд Спунер (1885).
Первый человек, положивший мороженое в стаканчик. Агнесса Б. Маршалл (1888).
Первый человек, преодолевший в бочке Ниагарский водопад. Анн и Эдсон Тэйлор (1901).
Первый человек, завязавший шнурки «крест‑на‑крест». Монтгомери К. Фишер (1903).
Первая компания, ставшая производить кроссовки. «Keds» (1917).
Первый человек, ставший кроить ткань «по косой». Мадам Мадлен Вайонет (1927).
Первый случай эффекта «волна на трибуне». Стадион «Олимпикс» в Мехико (1968).
Первый человек, сделавший звонок по сотовому телефону с улицы Нью‑Йорка. Мартин Купер (1973).
Первый диджей, намеренно использовавший «скрэтч». Великий чародей Теодор (1974–1975).
Первый человек, использовавший фразу «саркастический футуризм». Гори Доктороу (2003).